СТИВЕН КИНГ
ЧТО УПАЛО, ТО ПРОПАЛО
/КТО НАШЕЛ, БЕРЕТ СЕБЕ/
роман
Думая о Джоне Д. МакДональде
О том, чего стоит жизнь, мы узнаем, падая в пропасть.
Джозеф Кэмпбелл
Дерьмо? Ну и насрать.
Джимми Голд
Часть 1
Тайный клад
1978
«Проснись, гений».
Ротстайн не хотел просыпаться. Сон был слишком хорош. Ему приснилась первая жена за несколько месяцев до того, как она стала его первой женой, семнадцатилетняя, со всех сторон — само совершенство. Они оба голые. Ему девятнадцать, под ногтями грязь, но она против, во всяком случае, тогда не была, потому что он только и думал, что о снах, а ее ничто другое и не интересовало. Она верила в сны даже больше, чем он, и правильно делала. В этом сне она хохотала и тянулась к той части его тела, за которую было проще всего ухватиться. Он попытался войти глубже, но тут какая-то рука начала трясти его предплечья, и сон лопнул, как мыльный пузырь.
Он уже не девятнадцатилетний и не живет в Нью-Джерси в двухкомнатной квартирке; за полгода ему стукнет восемьдесят, и живет он на ферме в Нью-Гемпшире, где, согласно завещанию, его и похоронят. В спальне скопились люди, их лица скрывали лыжные маски, одна красная, одна синяя и одна желтая. Увидев их, он попытался заставить себя поверить, что это тоже сон — приятный сон превратился в кошмар, как иногда происходит, но рука вдруг отпустила его предплечья, схватила за плечо и грубо швырнула на пол. Его ударили по голове, и он вскрикнул.
— Достаточно, — сказал человек в желтой маске. — Хочешь, чтобы он сейчас отключился?
— Смотри, — указал мужчина в красной маске. — Ничего себе у старика стоит. Неплохой сон ему, наверное, снился.
Синяя маска, что его трясла, сказала:
— Это ему отлить хочется. В таком возрасте больше ни от чего не встает. Вот у моего деда…
— Тихо, — оборвал Желтая маска. — Кому нужен твой дед?
Здесь Ротстайн, еще застывший и еще окутанный разорванным пологом сна, понял, что у него неприятности. В мозгу всплыли три слова: в доме воры. Он поднял взгляд на трио, которое материализовалось в его спальне, чувствуя, как раскалывается старая голова (справа следует ждать огромный синяк — благодаря антикоагулянтам, которые он принимал), и сердце с опасно тонкими стенками бьется, толкая в левую сторону грудной клетки. Они наклонились над ним, трое в перчатках и куртках в шотландскую клетку под этими жуткими балаклавами. Домашние воры, и это в пяти милях от города.
Ротстайн как мог собрался с мыслями, прогоняя сон и говоря себе, что во всем этом есть один положительный момент: они не хотят, чтобы он видел их лица, значит, собираются оставить его в живых.
Возможно.
— Господа, — сказал он.
Мистер Желтый захохотал и поднял большой палец.
— Классное начало, гений.
Ротстайн кивнул, будто в ответ на комплимент. Взглянув на часы возле кровати, он увидел, что сейчас четверть третьего утра, и снова перевел взгляд на мистера Желтого, который, вероятнее всего, был их предводителем.
— У меня совсем немного денег, но можете их забрать, только меня не трогайте.
Порыв ветра забарабанил осенними листьями по западной части дома. Ротстайн знал, что котел заработал впервые в этом году. Разве лето было не только что?
— А по нашим сведениям, у тебя гораздо больше, чем «немного». — Это сказал мистер Красный.
— Тихо. — Мистер Желтый протянул руку Ротстайну. — Встань с пола, гений.
Ротстайн ухватился за руку, которую предложили, и, шатаясь, поднялся на ноги, затем сел на кровать. Он тяжело дышал, слишком хорошо понимая (всю жизнь самосознание было для него и проклятием, и благословением), какой имеет вид: старик в великоватой голубой пижаме, вместо волос — лишь белые хлопья попкорна над ушами. Вот что осталось от писателя, который в тот год, когда Кеннеди стал президентом, появился на обложке «Тайм» с подписью: «Джон Ротстайн, американский гений-затворник».
Просыпайся, гений.
— Приходи в себя, — произнес мистер Желтый. В голосе его прозвучала забота, но Ротстайн не поверил в нее. — А потом мы пойдем в гостиную, где разговаривают все нормальные люди. Не спеши. Успокойся.
Ротстайн сделал несколько медленных, глубоких вдохов, и сердце немного успокоилось. Он попытался думать о Пегги, с ее грудью размером с чашку для чая (маленькие, но совершенные) и с длинными, гладкими ногами, но эта фантазия была так же далека, как и сама Пегги, которая сейчас старая-старая и живет в Париже. На его деньги. Хорошо, хоть Иоланда, его вторая попытка найти семейное рай, умерла, и ей не нужно платить алименты.
Красная маска вышел из комнаты, и Ротстайн услышал возню в кабинете. Что-то падало, выдвигались и задвигались ящики.
— Ну что, полегчало? — спросил мистер Желтый, и, когда Ротстайн кивнул: — Тогда пойдем.
Ротстайн позволил отвести себя к маленькой гостиной — слева мистер Синий, справа мистер Желтый. В кабинете продолжался обыск. Еще мгновение — и мистер Красный отворит шкаф, отодвинет два пиджака и три свитера и увидит сейф. Это неизбежно.
Ну и пусть. Если оставят записные книжки. А зачем им их забирать? Таким ворюгам нужны только деньги. Они, наверное, и не читают ничего, сложнее письма в «Пентхаусе».
Только мужчина в Желтой маске вызвал сомнения. Этот говорил, как образованный.
В гостиной все лампы горели, жалюзи опущены не были. Бдительные соседи могли бы заинтересоваться, что это там происходит в доме старого писателя… Если бы у него были соседи. Ближайшие жили за две мили, возле автострады. У него не было ни друзей, ни посетителей. Случайные торговцы выпроваживались за дверь. Ротстайн был такой себе старый чудак. Писатель в прошлом. Отшельник. Он платил налоги, и никто о нем не вспоминал.
Синий и Желтый подвели его к креслу перед телевизором, который почти никогда не включали, и когда он не сел сразу, мистер Синий толчком посадил его.
— Спокойно! — резко воскликнул Желтый, и Синий немного отступил, что-то недовольно бормоча. Разумеется, главным был мистер Желтый. Мистер Желтый был собакой-вожаком в упряжке.
Он склонился над Ротстайном, опираясь руками на колени вельветовых брюк. — Может, налить чего-нибудь, чтобы успокоился?
— Если вы о спиртном, я бросил двадцать лет назад. Врач приказал.
— Молодец. На собрания ходишь?
— Я не был алкоголиком, — раздраженно ответил Ротстайн. Какая глупость — раздражаться в такой ситуации… Или нет? Кто знает, как следует вести себя, когда тебя посреди ночи выдергивают из постели люди в разноцветных лыжных масках? В голове мелькнуло, как бы сам он выписал такую сцену, но ничего в голову не пришло. Он не описывал таких сцен. «Люди почему-то считают, что любой белый писатель-мужчина в двадцятом веке должен непременно быть алкоголиком».
— Хорошо, хорошо, — мистер Желтый будто успокаивал сердитого ребенка. — Воды?
— Нет, спасибо. Я хочу, чтобы вы трое ушли, поэтому скажу откровенно. — Тут он подумал, известно ли мистеру Желтому главное правило беседы между людьми: когда кто-то заявляет, что будет говорить откровенно, в большинстве случаев собирается врать быстрее, чем лошадь идет рысью. — Мой кошелек на комоде в спальне. В нем чуть больше восьмидесяти долларов. Еще на каминной полке керамический чайник…
Он показал. Мистер Синий пошел посмотреть, но мистер Желтый не шелохнулся. Мистер Желтый продолжал рассматривать Ротстайна, глаза за маской казались почти веселыми. «Не сработало», — подумал Ротстайн, но от своего не отступался. Теперь, проснувшись окончательно, он был не только напуган, но и зол, хотя хорошо понимал, что этого лучше не показывать.
— Там я держу деньги на домашнее хозяйство. Пятьдесят-шестьдесят долларов. Это все, что есть в доме. Берите и идите.
— Ебаный лжец, — отозвался мистер Синий. — У тебя есть гораздо больше, парень, и мы это знаем, поверь мне.
Здесь, словно это был спектакль и пришло время для его реплики, мистер Красный закричал из кабинета:
— Бинго! Нашел сейф! Здоровенный!
Ротстайн знал, что человек в красной маске найдет его, и все равно у него упало сердце. С его стороны было глупо хранить деньги наличными, и делал он это из-за нелюбви к кредитным карточкам, чекам, акциям, трансферным документам — ко всем тем соблазнительным цепям, которые приковывают людей к колоссальной и разрушительной американской кредитно-расходной машине. Но наличность может стать его спасением. Наличные можно заменить. Записные книжки, всего их более ста пятидесяти, — нет.
— Комбинацию. — Мистер Синий, не снимая перчаток, щелкнул пальцами. — Называй.
Ротстайн был до того сердит, что мог и отказаться, — если верить Иоланде, сердиться для него было естественно («Даже, наверное, в колыбели»), — но он устал и был напуган. Если отказаться говорить, они все равно выбьют из него комбинацию. У него даже может случиться очередной сердечный приступ, и это его наверняка убьет.
