Артур Конан Дойл
КАК СИНЬОР ЛАМБЕРТ ПОКИНУЛ СЦЕНУ
I
Сэр Вильям Спартер был человеком, которому достаточно было четверти века времени, чтобы превратиться из простого подмастерья морских доков Плимута с жалованьем в 24 шиллинга в неделю во владельца собственного дока и целой флотилии судов.
Любопытным и по сие время показывают еще домик в Лэк-Роде в Лэдпорте, в котором сэр Вильям, будучи еще простым рабочим, изобрел котел, который получил его имя.
Теперь в пятидесятилетнем возрасте он обладает резиденцией в Лейнстерских Садах, деревенской усадьбой в Тэплоу, охотой в графстве Аргайльском, отличным погребом и самой красивой женщиной во всем городе.
Неутомимый, непоколебимый, точно любая из построенных им машин, он посвятил всю свою жизнь одной цели — приобретению всего, что имеется лучшего на земле.
Обладатель квадратного черепа, могучих плеч, массивной фигуры, глубоко посаженных медлительных глаз, он казался олицетворением энергии и упорства.
За всю его карьеру последняя не была омрачена ни малейшей неудачей публичного характера.
И, несмотря на это, он споткнулся все-таки на одном пункте, и на самом чувствительном из всех.
Ему не удалось завоевать себе чувства своей жены.
Когда он женился на ней, она была дочерью хирурга и первой красавицей одного из городов севера.
Уж и в это время он был богат и влиятелен, и это-то обстоятельство заставило его забыть двадцатилетнюю разницу между собой и молодой девушкой.
Но с того времени он ушел далеко-далеко вперед.
Грандиозное предприятие в Бразилии, превращение всей своей фирмы в акционерное общество, получение титула баронета — все это произошло уже после свадьбы.
Он мог внушать страх своей жене, терроризировать ее, возбуждать удивление своей энергией, уважение перед упорством, но не мог заставить ее любить себя.
И не то, чтобы он не добивался этого.
С неутомимым терпением, бывшим главной его силой в делах, он пытался в течение нескольких лет добиться ее взаимности.
Но именно те качества, которые были так полезны ему в общественной жизни, делали его невыносимым человеком в частной.
Ему не хватало тактичности, искусства приобрести симпатию. Подчас он оказывался вовсе грубым и вовсе не умел найти тонких оттенков в поступках и речи, которые ценятся большей частью женщин куда выше всех материальных выгод.
Чек в сто фунтов стерлингов, переброшенный через стол за завтраком, в глазах женщины не стоит пяти шиллингов, когда последние свидетельствуют о том, что давший их потрудился, чтобы добыть их ради «нее».
Спартер сделал ошибку — он никогда не думал об этом.
Постоянно погруженный мыслями в свои дела, вечно думая о доках, верфях, он не имел времени для тонкостей и возмещал их недостаток периодической щедростью в деньгах.
Через пять лет он понял, что скорее еще больше потерял, нежели выиграл в сердце своей дамы.
И вот ощущение разочарования разбудило в нем самые скверные стороны его души. Он начал чувствовать приближение опасности.
Но увидел и убедился он в ней лишь тогда, когда получил в свои руки, благодаря предателю-слуге, письмо своей жены, из которого он убедился, что она, несмотря на свою холодность к нему, питает достаточно сильную страсть к другому.
С этого момента его дом, крейсера, патенты не занимали больше его мыслей, и он посвятил всю свою огромную энергию на гибель того человека, которого возненавидел всей душой.
II
В этот вечер за обедом он был холоден и молчалив. Жена его дивилась, что бы такое могло стрястись, что произвело в нем такую перемену.
Он не произнес ни слова за все то время, что они провели в салоне за кофе.
Она бросила на него два-три взгляда; они были встречены в упор глубоко посаженными серыми глазами, направленными на нее с каким-то особенным, совершенно необычным выражением.
Ее мысли были заняты каким-то посторонним предметом, но мало-помалу молчание ее мужа и это упорное каменное выражение его лица обратили на себя ее внимание.
— Не могу ли я что-нибудь для вас сделать, Вильям? Что случилось? — спросила она. — Надеюсь, никаких неприятностей?
Он не ответил.
Он сидел, откинувшись на спинку кресла, наблюдая эту женщину редкой красоты, которая начала бледнеть, чувствуя неминуемую катастрофу.
— Не могу ли я что-нибудь для вас сделать, Вильям?
— Да, написать одно письмо.
— Какое письмо?
— Сейчас скажу.
Комната снова погрузилась в мертвую тишину.
Но вот раздались тихие шаги метрдотеля Петерсона и звук его ключа, повернувшегося в скважине; он по обыкновению запирал все двери.
Сэр Вильям минуту прислушивался.
Затем он встал.
— Пройдите в мой кабинет, — сказал он.
III
В кабинете было темно, но он повернул кнопку электрической лампы под зеленым абажуром, стоявшей на письменном столе.
— Сядьте к этому столу.
Он закрыл дверь и сел рядом с ней.
— Я хотел только сказать вам, Джеки, что мне все известно относительно Ламберта.
Она раскрыла рот, вздрогнула, отодвинулась от него и протянула руки, точно ожидая удара.
— Да, я знаю все, — повторил он.
Тон его был совершенно спокоен. В нем звучала такая уверенность, что она не имела сил отрицать справедливость его слов.
Она не ответила и сидела молча, не сводя глаз с серьезной массивной фигуры мужа.
На камине шумно тикали большие часы; если не считать этого звука, в доме царило абсолютное молчание.
До этого момента она не слышала этого тиканья; теперь звуки его казались ей рядом ударов молота, вколачивающего гвоздь в ее голову.
Он встал и положил перед ней лист бумаги.
Затем он вынул из кармана другой лист и разложил его на углу стола.
— Это черновик того письма, которое я попрошу вас написать, — сказал он. — Если угодно, я прочитаю его вам:
«Дорогой, милый Сесиль, я буду в № 29 в половине седьмого; для меня крайне важно, чтобы вы пришли прежде, чем уедете в оперу. Будьте непременно — у меня есть серьезные причины, в силу которых мне необходимо видеть вас. Всегда ваша Джеки.»
— Возьмите перо и перепишите это письмо, — закончил он.
— Вильям, вы задумали мщение. О, Вильям, я оскорбила вас, я в отчаянии, и…
— Перепишите это письмо.
— Что вы хотите сделать? Почему вы хотите, чтобы он пришел в этот час?
— Перепишите это письмо.
— Как можете вы быть так жестоки, Вильям? Вы отлично знаете…
— Перепишите это письмо.
— Я начинаю ненавидеть вас, Вильям. Я начинаю думать, что вышла замуж за демона, а не за человека.
— Перепишите это письмо.
Мало-помалу железная воля и безжалостная решимость оказали свое могучее влияние на это создание, сотканное из нервов и капризов.
С видимым усилием, против воли, она взяла в руки перо.
— Вы не думаете причинить ему зло, Вильям?
— Перепишите это письмо.
— Пообещайте мне простить его, если я напишу?
— Перепишите это письмо.
Она взглянула ему прямо в глаза, но не выдержала его взора.
Она походила на полузагипнотизированное животное, которое хоть и упирается, но повинуется.
— Ну вот, теперь вы довольны?
Он взял письмо, которое она подала ему, и вложил его в конверт.
— Теперь адрес.
Она написала:
«Сесилю Ламберту, 133 bis, Хаф-Авон стрит». Почерк был неправилен, лихорадочен.
Муж холодно приложил пропускную бумагу и бережно спрятал письмо в портфель.
— Надеюсь, что теперь вы довольны? — с худо скрытой растерянностью спросила она.
— Вполне. Можете вернуться к себе. Миссис Макей получила от меня приказание провести ночь в вашей спальне и наблюдать, чтобы вы не отправили какого-либо письма.
— Миссис Макей! Вы намерены подвергнуть меня унижению нахождения под надзором моей собственной прислуги?
— Идите к себе.
— И вы воображаете, что я подчинюсь приказаниям горничной?
— Идите к себе.
— О, Вильям, кто мог бы подумать в то незабвенное время, что вы станете обходиться со мной так? Если бы мол мать подумала бы…
Он взял ее за руку и подвел к двери.
— Идите к себе в комнату, — сказал он.
И она очутилась в слабо освещенном вестибюле.
IV
Вильям Спартер закрыл за ней дверь и вернулся к письменному столу.
Он вынул из ящика две вещи, купленные в тот же день.
Это был номер журнала и книга.
Журнал был последним выпуском «Музыкального Вестника», содержавшим в себе биографию и портрет знаменитого синьора Ламберта, чудесного тенора, очаровавшего своим голосом публику и приведшего в отчаяние конкурентов.
Портрет изображал мужчину с открытым лицом, довольного самим собой, своей красотой и молодостью, и обладавшего большими глазами, вздернутыми кверху усами и бычачьей шеей.
В биографии сообщалось, что ему было всего 27 лет, что карьера его была сплошным триумфом, что он всецело посвятил себя искусству, и что его голос приносил ему, по самому скромному подсчету, 20.000 фунтов в год.
