Элиаде Мирча
Великан
Мирча Элиаде
Великан
Кукоанеша я помнил со старших классов лицея, но мы никогда не дружили. В Университете я и думать о нем забыл. Впрочем, слышал, что учится он в Политехническом. Спустя несколько лет мы случайно повстречались с ним в табачной лавочке, и он рассказал, что получил диплом и, нежданно-негаданно, очень хорошую работу, где-то в Трансильвании. С тех пор я больше ничего о нем не знал. И каково же было мое удивление, когда невыразимо грустными сумерками июля 1933 года я столкнулся с ним возле своего рабочего кабинета. Разумеется, я узнал его тут же, но мне показалось, что он сильно переменился, хотя, с другой стороны, пять-шесть лет, которые мы не виделись, подразумевали всяческие перемены.
- Знаешь, я начал расти, - сообщил он, прежде чем я успел открыть рот. - Сначала сам себе не поверил, а потом измерил рост и убедился: за неделю что-то неимоверное - сантиметров шесть или семь... Мы шли с Ленорой по улице, и я обратил внимание на наше отражение в витрине... А теперь разница увеличилась еще больше.
В голосе его звучало легкое беспокойство. И на месте он усидеть не мог: то присаживался на спинку кресла, то расхаживал из конца в конец кабинета, заложив руки за спину. Я заметил, что он стесняется своих рук, и тут же понял почему: манжеты рубашки целиком вылезали из рукавов пиджака.
- На днях отнесу портному, пусть удлинит, - сказал он, поймав мой удивленный взгляд.
Я напомнил ему, как в лицее он все время ныл, боясь остаться коротышкой, и думал, что это воспоминание рассмешит его и утешит, но он прервал меня:
- Да если бы я рос, как все люди, на протяжении года, двух... Но за несколько дней?! Если честно сказать, я в панике. А что, если это какая-то болезнь костей?..
И, видя мое замешательство, переменил разговор:
- Я заглянул к тебе просто так, на авось, думаю, может, не уехал отдыхать... Я, знаешь, в Бухарест перебрался, и теперь мы с тобой соседи. Снял на улице Лукач маленькую квартирку...
Он оставил мне адрес, сказал, после которого часа бывает дома, пожал руку и ушел. Растерянность мою вообразить легко. Не было ни одного приятеля-медика, которому я бы не рассказал историю Кукоанеша. Но и сам Кукоанеш на другой же день отправился к специалисту по костному туберкулезу, чтобы тот его обследовал. Специалист сообщил Кукоанешу следующее: туберкулез тут ни при чем, случай его, разумеется, медицине известен, и называется он макронтропия, и необычаен здесь только темп. Темп и в самом деле был необычаен. Навестив Кукоанеша через день часов в пять - он сказал, что в это время непременно бывает дома, - я, войдя в комнату, изумился: приятель стал выше меня сантиметров на пятнадцать. Увеличивался он совершенно пропорционально и стал теперь очень высоким и прекрасно сложенным мужчиной. Костюмы гляделись на нем странновато, и он, стесняясь их куцего вида, обрядился вместо пиджака в купальный халат, удлинив предварительно рукава. Однако с брюками он расстаться не мог, а жаль: они едва доставали до щиколоток и, когда Куко-анеш уселся на стул, задрались еще выше, как будто он ходил в чужих обносках.
- Ну, что нового? - буднично спросил я, только бы нарушить молчание.
- Макронтропия! - ответил со странным спокойствием Кукоанеш.
- Ну и чудно! - радостно откликнулся я. - Сделаешься великаном. Что тут дурного?
- Дурно так шутить, - оборвал меня Кукоанеш.
Встал и принялся прохаживаться по комнате. Увидев, что я достал из кармана папиросы и закуриваю, он подошел и попросил папиросу.
- С каких пор ты куришь? - спросил я, только бы спросить что-нибудь.
- С недавних... Может быть, полегчает... Но от этой папиросы ему явно не полегчало, и после нескольких затяжек он стал искать, обо что бы ее загасить. Прошло несколько минут, и он опять попросил у меня папиросу. Но эту уже с ожесточением, хоть и неумело, докурил до картонного мундштука.
- Перед твоим приходом я измерил рост, - вдруг устало заговорил Кукоанеш. - Погляди на дверной косяк. За сегодняшний день с девяти часов утра я вырос примерно на сантиметр... Ты понимаешь, что это значит? Я расту на глазах!
- Может, ты слишком много ешь? - попробовал я найти утешительное предположение. - Или ешь то, чего тебе нельзя? Может, тебе надо избегать кальция...
- Кальций, железо, витамин В, равно как и все остальные витамины, мне запрещены, - взорвался Кукоанеш. - За весь сегодняшний день я съел одну сухую корку и запил едва подслащенным чаем. Чтобы не ломать голову над диетой, я не ем вообще, почти ничего не ем...
- И что же? - спросил я, поскольку он надолго замолчал.
- Умираю с голоду! У меня кружится от голода голова, но я продолжаю расти, я расту как на дрожжах!..
Почувствовав себя лишним, я протянул ему на прощание руку:
- Завтра забегу.
Я навещал его каждый вечер. Вскоре возле его дома стали толпиться любопытные. Прослышав про его странную болезнь, они желали убедиться собственными глазами. Но поскольку мой приятель не выходил из дому, любопытные довольствовались сообщениями соседей. Единственно достоверные сведения поступали от кухарки, а потом каждый добавлял к ним детали в соответствии с мерой своей фантазии.
- Ну, как дела? - спрашивал я, входя вечером в спальню Кукоанеша.
- Утром два метра два сантиметра, в обед - два и пять, вечером два и восемь...
- Не может быть' - воскликнул я.
- Природа может все, - ответил Кукоанеш с фальшивым добродушием. - Для матери-природы невозможного нет. Смотри!
Он рывком приподнялся на кровати, протянул ко мне руки и свесил голову, превратившись в чудовищной величины паяца. Я постарался не показать ему своего изумления: он явно перерос те два восемь, о которых мне сообщил.
- Это, видите ли, уникальный случай, и не только в истории медицины, продолжал он все в той же дурашливо-сардонической манере, - я превосхожу уровень современной медицины. Профессор мне сообщил, что я обладаю железой, которая исчезла еще в эпоху плейстоцена, - эта железа была поначалу у всех млекопитающих, но впоследствии им пришлось от нее отказаться, так как она слишком усложняла жизнь. Еще бы не усложняла!..
В голосе у него звучало угрюмое отчаяние. Он распечатал новую коробку папирос и улегся на кровать, подогнув ноги, чтобы как-то на ней поместиться. - Целый день мне звонили, приглашали в клинику, чтобы сделать еще одно радиографическое обследование, и вот сейчас, вечером, звонил профессор с медицинского факультета, хочет еще раз осмотреть меня... Я не пошел. Какой смысл? Помочь они мне не могут. Хотя мой случай им любопытен, но мне-то что за дело до их любопытства. Мне говорят: ради прогресса науки. А мне плевать и на прогресс и на регресс их науки. Я хочу одного выздороветь! И вижу, что это невозможно...
- Откуда ты это взял?! - прервал я его. - Тебя только начали обследовать. Ты сам признаешь, что речь идет об уникальном случае. И может быть, не сегодня завтра тебе подыщут лекарство.
- Что касается меня, то коль скоро его не нашли до сих пор, то могут и не искать. С ростом два метра восемь сантиметров мне уж не быть нормальным человеком... Но это у меня сейчас такой рост. А если они пришлют свое лекарство завтра утром, я уже буду два метра пятнадцать. Нет, лекарство меня не интересует. Не интересует потому, что я никогда уже не смогу гулять с Ленорой по улицам!
Он расплакался. Зажав в зубах папиросу, он плакал по-настоящему: глаза наполнились слезами, потом слезы хлынули потоком, и вот уже все лицо у него мокрое от слез.
- Ты же знаешь, всю неделю я не вставал с кровати, и за эту неделю произошло то, чего я не могу понять, с чем не хочу смириться: я перестал быть человеком, мне на веки вечные зака-зано появляться вместе с любимой девушкой, я не могу выйти с ней на улицу, не превратив ее во всеобщее посмешище... На первый взгляд ничего страшного - ни катастрофы, ни смерти, и все-таки мы расстаемся, расстаемся потому, что другого выхода нет... Ужасно! Мне так жутко!..
Я чувствовал, что ничем его не утешишь, и молчал, стараясь не глядеть на него. Очевидно устыдившись собственной слабости, Кукоа-неш вдруг рассмеялся сквозь слезы и захрустел пальцами. Мне показалось, что смех у него изменился, что звучит он как-то необычно и похож скорее на скрип деревьев, когда их раскачивает сильный ветер. Я продолжал молчать, предчувствия у меня были самые мрачные.
- Но все-таки смешнее всего история с газетчиками, - сказал с улыбкой Кукоанеш. - Поначалу я рассердился на профессора за то, что он им все рассказал. Но теперь не сержусь. Каждому свое ремесло, кому как положил Господь. Ведь и репортер - человек и тоже должен добывать свой хлеб, как и мы, инженеры. Но уж очень смешно они ко мне прорвались. Знаешь, они хотели во что бы то ни стало меня измерить...
На самом деле происшествие не было уж таким смешным, как говорил Кукоанеш. Прознав о его необыкновенной макронтропии, газетчики подстерегали Кукоанеша и на факультете и в клинике, торопясь сфотографировать, а врачи, как могли, загораживали его. Но в один прекрасный день двум репортерам удалось проникнуть в квартиру Кукоанеша. Они назвались ассистентами профессора, сказали, что принесли
