Семенов Юлиан Семенович
В горах мое сердце
Юлиан Семенович СЕМЕНОВ
В ГОРАХ МОЕ СЕРДЦЕ...
Посвящается Ю. Казакову
В Закопане я приехал поздней ночью. Шел снег, очень крупный, казавшийся от этого декоративным. Все вокруг: маленькие коттеджи, кафе у станции, возницы в шляпах, лошади, разряженные как модницы, - все это тоже казалось декоративным, сделанным специально для тех, кто приезжает сюда кататься на лыжах.
С этим же последним поездом приехали спортсмены. Они сели в автобус своей базы и укатили в горы. Я остался один на гулкой привокзальной площади. Далеко внизу, в городе, тонко, по-ледяному звонили часы большой ратуши.
Я подошел к старику вознице и спросил:
- Вы отвезете меня в пансионат?
- Прошу пана. - Возница набросил на меня пахучую овечью полость, сел на облучок и, свесив ноги в белых фетровых брюках, попросил: - Пойдем, лошадь.
Лошадь пошла. Зазвенели бубенцы - так же ледяно, как и часы на большой ратуше.
- Пан хочет быстро ехать?
- Нет, если можно - не быстро.
- Можно. Быстро ли, медленно - тариф один.
- Вы хорошо говорите по-русски.
- Я же старый поляк.
- Ну полно... Разве вы старый?
- Очень. Пан хочет разговаривать или лучше ехать молча?
- Как вам угодно.
- О, пан бардзо деликатный. Я, пожалуй, буду тихо петь.
Возница начал мурлыкать песню. Голос у него был хриплый и очень низкий.
Вокруг - и высоко вверху и далеко-далеко внизу - перемигивались огоньки. По ним я угадывал очертания гор. Мне казалось, что я слышал, как за этими перемигиваниями далеких огоньков в горах пряталась музыка. Дорога была накатанной, сани шли легко. По-прежнему падал крупный снег. На ветвях лежали белые мягкие глыбы. Дорога змеилась вниз, среди огромных мягких сугробов. Я подумал, что, хотя Новый год уже наступил, дед-мороз с мешком, в котором спрятаны подарки, еще ходит где-то здесь и поет тихую песню, совсем как мой возница.
Я долго звонил в дверь, а потом было решил искать другой пансионат, но возница уже пел песню совсем далеко, и бубенцы звенели чуть слышно.
Я стоял на крыльце и слышал, как все вокруг спало... Даже снег кончился, будто устал и тоже уснул, улегшись на землю. Выглянула луна, и сразу же стали видны горы вокруг. Они были очень высоки и зубчаты. Снег на горах отличался от снега в долине. Там он был словно электрическим, подсвеченным изнутри неживым синим светом.
- Кто есть?
- Откройте, пожалуйста.
Дверь открылась, и на меня пахнуло теплом, свежеиспеченным хлебом и чуть подгорелым кофе.
- Добрый вечер. Что пан хочет? - спросила женщина с седыми буклями.
- Мне нужна комната.
- Пан один?
- Да.
- Я покажу пану его апартамент.
Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Женщина отворила маленькую дверь, и я вошел в крохотную комнату. Лунный свет делал ее голубой. Из окна были видны горы и небо.
- Если пан закаленный, то можно открыть форточку.
- Я открою.
- Прошу вниз через пять минут, на кофе.
Я ответил по-польски:
- Дзенькую бардзо, пани...
Женщина улыбнулась строгой учительской улыбкой, сделала книксен и вышла.
Я открыл окно и сразу же услыхал холодный перезвон часов на ратуше. Воздух в комнате стал голубым. Нагретый за день горным солнцем, он хранил в себе запахи лета.
Огоньки в горах уже не перемигивались. Над Закопане лежала тишина, и только где-то далеко звенели бубенцы.
Когда я лег в холодную постель, то вдруг почувствовал себя так, как однажды дома. Я сидел ночью один и работал. А передо мной стоял черный телефонный аппарат. Я позвонил приятелю и спросил:
- Ты знаешь мой новый номер?
- Нет.
- Запиши.
Он записал.
- Пока, - сказал я и положил трубку.
А через минуту он позвонил мне и спросил:
- Добрый вечер, старина, как поживаешь?
- Спасибо. Уже лучше. А ты?
- А я, как всегда, хорошо. Спи.
Мне тогда стало спокойно и здорово после его звонка. А сейчас я лежал, смотрел на горы и пытался уснуть. В дверь тихо постучали.
- Доброй ночи, пан...
- Доброй ночи, пани, - ответил я, улыбнувшись, и сразу же уснул.
Конца нет, есть только начало. А начало всех начал - утро. А начало утра - солнце. Оно и разбудило меня - стремительное и яркое. Зимой в горах солнце кажется синим. Буйный солнечный свет ворвался в мою комнату, резанул глаза отражением от зеркала, высветил красной гранью стакан с водой, стоявший на столике, и замер в стекляшках люстры - в каждой своим особым цветом.
Солнце резвилось в моей комнате весело, как щенок. Я лежал и вспоминал варшавскую клинику. Там были новорожденные с пороком сердца. Матери смотрели на них с нежностью и спокойствием. А врач, который водил меня по палатам, тихо говорил:
- Видите во-он ту женщину? Ее сын умрет через пять дней. А эта девочка умрет, по-видимому, завтра вечером.
Когда мы пришли в его кабинет, он снял халат и сказал:
- Вот так-то, мой дорогой...
Я спросил:
- Это было всегда?
Он ответил:
- Да.
- И это всегда будет?
- Нет. Только до тех пор, пока в мире есть война. По-моему, болезни сердца проистекают от страха.
Канатная дорога вела в горы. В вагончик набилось человек сорок. Все были с лыжами, в толстых джемперах и шапочках с детскими помпончиками. Лица у людей были черные и обветренные от резкого зимнего загара.
- Вот здесь он прыгнул, - объяснил паренек своей подруге. - Они позвонили наверх, и эсесовцы ждали его там. А он увидел их куртки. Он как раз в это время проезжал над ущельем. Видишь, тут ведь метров двести, не меньше. Он успел надеть лыжи и прыгнул с вагончика в ущелье, а там по склону ушел вниз. Они стреляли в него из автоматов, но он все равно ушел от них.
- Ты бы мог прыгнуть так же? - строго спросила девушка.
Парень еще раз взглянул на острые, бритвенные вершины, проплывавшие под нами, на крохотную полосу снега, которая шла между камней, на скалы, которые громоздились еще ниже неприступной стеной и которые ему наверняка пришлось бы огибать на всем ходу, и ответил:
- Помоги мне открыть дверь.
Глаза у девушки сделались испуганными.
Она сказала:
- Какой ты...
И положила свою руку на огромное плечо парня.
На самой вершине польских Татр работает обсерватория. Лыжники стоят под телескопами и прилаживают крепления. Ученые улыбаются им, а потом снова приникают к телескопам, чтобы смотреть на звезды, невидимые простым глазом. Один за другим лыжники съезжают вниз. Они космичны в своей скорости. Вот рядом был человек, мгновение - и нет его, только далеко внизу видна крохотная красная или голубая точка на ослепительном полотне снега.
Через пять минут на площадке у обсерватории уже никого не было. Ученые застыли около своих телескопов. Тишина. Только ветер иногда налетал порывами. Прозвенит, невидимый, и унесется дальше.
- Не хочет ли пан сфотографироваться?
Оборачиваюсь. Рядом со мной стоит высокий парень в овчинном полушубке. На груди у него два аппарата. Рядом с ним - огромный сенбернар.
- Я дам вам собаку и сфотографирую вас на память о Татрах. Собака спасатель. Я тоже спасатель и еще немножко снимаю приезжих.
Парень кивает головой на медный колокол, укрепленный на вершине.
- Если будет буран и не все лыжники уйдут вниз, я буду звонить в колокол, чтобы они слышали звуки и шли ко мне. А пес будет бегать к ним и тащить их, если они устанут или перепугаются.
- Можно мне позвонить в колокол?
- Так ведь нет бурана...
- Я понимаю...
- О, ясно! Пан хочет испробовать, да? Пожалуйста, прошу бардзо, я не понял вас сначала. Только не очень громко, прошу вас.
- Хорошо, я тихонько.
Я подошел к колоколу и потянул за толстую просмоленную веревку, пахнувшую кораблем. <Дзин-н-нь>, - поплыл над горами тяжелый, протяжный звук. Пес стал вырываться из рук хозяина.
- Это ничего, - сказал парень, - вы его не бойтесь.
И отпустил пса. Тот сначала завертелся на месте, а потом бросился вниз, следом за лыжниками. Белый, он исчез на снегу через минуту.
- Может, позвонить еще раз, чтобы он вернулся?
- Он тогда притащит очень сердитого лыжника, - усмехнулся парень. Он ни за что не вернется один. Для нас бой колокола - просто сигнал, для него - труд. Сейчас я его верну.
Парень крикнул, прикрыв рот ладонями, как рупором:
- Джо! Э, Джо!
Пес вернулся так же быстро, как и исчез. Он посмотрел на парня большими грустными глазами и сел, поскуливая.
- Все в порядке, - сказал парень. - Не волнуйся. Ты же видишь, бурана нет, мы просто так, шутили...
Парень дал псу кусок сахару и потрепал его по густой серой шерсти.
- Когда он отдохнет, вы можете позвонить в колокол еще раз.
- Нет, больше я не буду звонить в колокол.
- Я, пожалуй, сфотографирую вас на фоне колокола с псом в обнимку.
