Буйда Юрий
Степа Марат
ЮРИЙ БУЙДА
Буйда Юрий Васильевич родился в 1954 году в Калининградской области. Закончил Калининградский университет. Автор романов "Дон Домино", "Ермо", "Борис и Глеб", многих повестей и рассказов. Лауреат премии Аполлона Григорьева. Постоянный автор "Нового мира". Живет в Москве.
СТЕПА МАРАТ
Рассказ
Возвращавшийся домой после смены кочегар бумажной фабрики Степа Марат успел выхватить из-под скорого поезда Нату Корабельникову, сам при этом лишившись обеих ног до колен. Женщина хоть и была здорово пьяна, но все же раздобыла в ближайшем саду тачку, на которой возили навоз, и доставила Степу в больницу, где доктор Шеберстов остановил кровотечение, наложил швы и отправил пострадавшего в палату, а Нату - отсыпаться, не обращая внимания на ее настойчивое требование пристроить где-нибудь Степины ноги в хромовых сапогах, временно валявшиеся в тачке.
Утром, опохмелившись "мурашкой" - пузырьком муравьиного спирта, вылитого на хлебную горбушку, Ната явилась в больницу просить у Степы прощения.
- Не, - довольным голосом отказал Степан, - ходи непрощенная, так и быть.
- Как же? - растерялась Ната. - А с ногами что делать?
- Холодец свари, - приказал Степан. - Как выпишут, заявлюсь на пузырь под холодец. Сапоги вот жалко: десять лет носил, а все как новые скрипят.
- Больно? - плаксиво спросила Ната.
- До свадьбы заживет. Я же тебе говорю: приду на холодец. Гони самогон к свадьбе - гульнем. Опять жаль: плясать тебе за двоих придется. Но только чтоб без мышей мне!
Ната согласно закивала, плохо соображая, на каком она свете, и пошла домой ставить брагу.
О прошлом ее никто ничего не знал. Когда она пьяная вывалилась на вокзальный перрон из московского почтово-багажного, то, прежде чем спросить, как называется городок, выплюнула мышь, которую держала во рту двое суток, спасаясь от зубной боли. Она устроилась в городскую прачечную, мужчин почему-то сторонилась, хотя среди женщин, регулярно просыпавшихся в своих постелях рядом с мужьями, вполне сошла бы за свою. Пила она в одиночку. А когда жизнь становилась совсем невмоготу, раздобывала где-то крошечного мышонка и несколько дней носила его за щекой, как леденец.
Степа, получивший прозвище из-за службы на легендарном линкоре, был рослый и чубатый детина, утверждавший, что у настоящего мужика нос, кадык и член должны быть одного размера, - однако ни с одной из жен своих не ужился. "Казацкий закон какой? Кони сыты, бабы биты - это порядок". - "Ты ж не казак!" - кричала обиженная и разозленная очередная жена. "Нет. Но подраться люблю. Я ведь как дам в морду - в больнице пролежишь столько, сколько другие - в могиле". По праздникам он надевал бескозырку с надписью "Марат" на ленте, белую рубашку с гюйсом, украшенную медалями и орденами, и расклешенные брюки, в каждой штанине которых могли бы уместиться три Стены. Выпивал он редко, но с размахом. На спор с пяти шагов струей мочи попадал точно в горлышко пивной бутылки, наполняя ее доверху в два приема, выждав отстоя пены. После третьего стакана водки свистом останавливал птицу в полете и гасил спичку выстрелом из "кормового орудия". Других талантов за ним не замечалось.
Ната хоть и переживала случившееся и думала часто о Степе, но, конечно, никак не ожидала, что после выписки он и впрямь к ней заявится - на руках, благо жила она неподалеку от больницы. Открыв задницей дверь, он кувыркнулся на пол и вспрыгнул на диван.
- Где холодец? - строго спросил он. - Наливай!
- Сейчас, сейчас, - засуетилась Ната. - Ты вот пока выпей да закуси брусничкой, а я горячего приготовлю...
Научившийся в больнице от скуки задавать медицинские вопросы, Степа опростал стакан, но, прежде чем бросить в рот горсть брусники, поинтересовался:
- От чего ягода? От головы, живота либо от зубов?
- Бабка на базаре говорит, что от почек и от явлений.
- Ну, раз от явлений... - Степа пожевал бруснику. - Наливай по новой. И сама прими, чтоб руки не дрожали: сейчас заявление писать будем.
- Куда? - с ужасом спросила женщина, жалея, что под рукой нет мышонка.
- Чтоб нас расписали мужем и женой, - объяснил Степа. - Ну! - И каленым кочегарным басом пропел во всю глотку:
С той же светлою душой
Я стою перед тобой!
Через две недели они стали мужем и женой, а когда Степин старинный приятель осторожно поинтересовался, каково ему теперь, Марат продекламировал с пафосом:
Хорошо тому живется,
У кого одна нога:
И яйцо одно не трется,
И не надо сапога!
И уже без пафоса сказал:
- Мне теперь, Колька, сразу двоих сапог не надо - а ты еще спрашиваешь, хорошо мне или плохо!
Когда же Буяниха однажды заметила, что напрасно Степа старался, спасая от гибели пьяницу, да еще ценой собственного здоровья, Марат сострадательно ответил:
- Завидую твоему аппетиту, подруга: ни одной ложки говна не пропустишь. Не иначе вечно жить хочешь.
После неожиданного замужества Ната пить меньше не стала, и хотя Степан ее об этом не спрашивал, однажды призналась, что напивается от страха перед каждым очередным пассажирским поездом, прибывающим из Москвы.
- Страшный, конечно, город, - согласился Марат. - Однако до нас пока доедешь, весь страх растрясешь.
- Этот не растрясет, - уныло возразила Ната. - Только не этот.
Степан внимательно посмотрел на нее, но промолчал.
В тот день, когда пассажир с московского скорого - мягкая шляпа, мягкое улыбчивое лицо, долгополый светлый плащ-пылевик и серые перчатки тонкой кожи на костлявых руках - заявился к ним в дом и Ната тотчас принялась собирать чемодан, Марат сидел на диване и мастерил бумажного голубя.
Наконец Ната щелкнула замками чемодана и со вздохом выпрямилась, не глядя на мужа.
- Садись, - велел он, не отрываясь от дела, - я тебе пока развода не давал.
Из-под мягкой улыбчивой маски молчаливого незнакомца вдруг поперли кости и желваки. Ната сжалась, схватилась за чемодан.
- Иди-ка сюда, шляпа, - поманил приезжего Степан, и когда тот, сжав кулаки, шагнул к дивану, ловко схватил его правой рукой за нос. Спрыгнул на пол и, не выпуская вражьего носа, из которого уже вовсю хлестала кровь, ползком-прыжком дотащил мычащего, невольно опустившегося на четвереньки гостя до двери. - Жаль, ноги у меня нет, чтоб тебя чин чинарем проводить. Дверь видишь?
Гость замычал.
Левым указательным пальцем Степан, сжав губы, с маху пробил дверную доску насквозь. И только после этого отпустил окровавленный нос.
- Назад вернешься только через эту дырку, - сказал Степан. - Но сперва постучись, чтоб я успел дверь на ключ запереть.
Стеная и всхлипывая, мотая головой из стороны в сторону, незнакомец выполз за дверь, которая тотчас захлопнулась за ним, стукнув гостя по пяткам с такой силой, что он вылетел на крыльцо и скатился по ступенькам во двор.
- Думаю, после такого "до свиданья" он больше не скажет "здрасьте", сказал Степан. - Налей, что ли, а то даже устал.
Ната бегом принесла ему стакан самогонки и со страхом уставилась на Степино бесстрастное лицо. Пожав плечами, он выпил, выдохнул и взревел басищем:
Я был батарейный разведчик,
А он писаришка штабной.
Я был за Россию ответчик,
А он спал с моейной женой!
Пожевав горбушку, сказал:
- Выкинь из головы этого писаришку. Ты у меня как мышь за щекой. И учти, я бью всего два раза: второй - по крышке гроба.
В голосе его было столько убедительности, что ее хватило бы гробов на пять. А может, и на десять.
Вечерами она вывозила его к реке на прогулку в детской коляске, кое-как приспособленной для взрослого человека без ног. "Мотор бы какой - хоть на пердячем паре, - ворчал Марат. - А то катаюсь, как будто я какой-нибудь рикша богатый".
На берегу он замолкал и смотрел на реку, облака, деревья и небо с таким выражением на лице, что Ната от страха не выдерживала и говорила:
- Это река, Степа.
- Ну! - восторженно откликался муж.
- А это небо...
- Ну и ну! А звезды когда - так и вообще!
В голосе его звучало такое восхищение, словно он только что обрел зрение после долгих лет полной слепоты.
Однажды по пьянке она забыла его на берегу, а когда утром прибежала похмельная виниться, Степан сказал:
- Рассвет был, Натка, - ну и ну! Это - это! А вообще давай своих детей заводить.
- Не будет у меня детей, Степа, - ответила жена. - Никогда.
- У тебя не будет - значит, будут у нас.
И они, осилив и перекричав все комитеты и комиссии, усыновили двоих детдомовских мальчишек, ровесников Вовку-первого и Вовку-второго.
Детьми, однако, Степан вовсе и не занимался. Понаблюдав за тем, как он учит парнишек мастерить проволочных зверей с пружинкой, способных хватануть кого-нибудь алюминиевыми зубами за задницу, и бумажных голубей с секретом, которые почему-то даже в безветренную погоду могли парить в воздухе по два-три часа, Буяниха проворчала:
- Ты своим детям не отец, а самый настоящий римский папа!
