Вадим Сергеевич Шефнер
Мемории
(К продолжению «Имени для птицы»)
Сны. Когда мне было лет 14–15, я на стадионе Ленина, на пруду, упал с пяти-метровой вышины, с трамплина. Я должен был прыгнуть, но в последний момент потерял равновесие и просто упал, а потом лежал, болел.
С тех пор мне иногда снятся сны, связанные с потерей равновесия (среди прочих снов). Иногда я во сне делаю изобретения; если вдуматься, то эти изобретения связаны с укреплением равновесия. Так, однажды я во сне изобрел приспособление, уменьшающее качку, — для шлюпок и мелких судов. Когда проснулся, то выяснилось, что такое изобретение ничего не даст для увеличения остойчивости. А то я изобрел во сне тапочки, сдвоенные, соединенные шарниром; тапочки — из проволоки плетеные. Во сне я очень радовался, а когда проснулся — понял, что в таких тапочках еще скорее с каната упадешь. А то вижу во сне, что проснулся на краю глубокого обрыва, — неужели я здесь всю ночь проспал?
Похороны дяди Вовы. Наверное, только я теперь и помню их (описание). Прошла похоронная процессия, и люди разошлись. Распад события (ситуации) в пространстве проходит быстро. Распад ситуации во времени длится дольше. Но все же она конечна. Только я, наверное, и помню этот день похорон дяди — последнего из Линдестремов.
Вещи молчат — старая истина. Они не передают информации. Мы на них даже обижаемся — а напрасно. Было бы много хуже, если бы вещи, предметы рассказывали нам о своих прежних владельцах — или о тех, кто раньше нас соприкасался с ними. В номере гостиницы скончался человек. А завтра в этом же номере поселятся новобрачные. Не надо им знать о том, что здесь произошло.
Прежде я горевал по друзьям, погибшим на войне. Но годы идут. Я все ближе к ним. И уже не горюю о них. Я рад, что они были, что они были на земле — и есть в моей памяти.
На Смоленском кладбище — в те годы (НЭПа) — фарфоровые цветы в овальных футлярах (чанах). Некоторые футляры были очень велики, мальчишки в них плавали в ямах, заполненных водой, — их много было на Смоленском. Потом не стало нигде этих цветов.
Хандра, сплин — забастовка души. Веселье ей надоедает, и она устраивает паузу. Хоть причины для грусти нет. Психика (Психея) устает от радости.
Катя I во время войны в 1941 и 1942 гг. была донором. Сдавала кровь на
2-й Советской.
Надо поскорее заканчивать эту вещь: или память начнет слабеть, или носитель памяти отправится к праотцам.
Царская яхта «Полярная звезда» стояла зимой в устье Невы, на траверзе Балтийского завода. Потом — говорили — ее продали персидскому шаху.
Распад ситуаций — вот что всегда меня поражало, удивляло. Удивляло, что никогда больше это не повторится.
Мастер Владимиров. Строгий. До сих пор помню его лицо — а зрительная память у меня не очень хорошая.
Он давал работу «на урок». Это когда смену на горне кончали рано.
Остров Любви за Петровским островом. Теперь его нет.
Бархатный путь (роман о себе).
Всеволод Рождественский жил на Верейской улице. Это был первый поэт, которого я увидал, так сказать, живьем, лично. К моим стихам он отнесся милостиво. Это было в 1931 году.
Мать говорила (со слов отца), что офицеру не подобало таскать в карманах мелочь. При входе в офицерское собрание (или в вестибюле) была кружка, куда офицеры ссыпали мелочь. Это шло в пользу клуба офицерского.
Вещи, которые вышли (или почти вышли) из употребления. Башлыки, галоши, пьексы, бурки, краги, шапки «динки» (с кожаными тесемками).
Мое поколение еще умеет удивляться.
— Это педикюлез! — произносил он с каким-то изысканным, французским, что ли, акцентом.
Чем нереальнее вымысел, тем реальнее должны быть детали.
Многоунижаемый дядя Гриб.
Я где-то читал, что суеверны главным образом люди тех профессий, где длителен процесс между началом работы и ее результатами и где не всегда можно предсказать удачный исход. Например, моряки, рыбаки. Это в какой-то мере относится и к тогдашнему кочегарскому труду. Литературный труд тоже может предрасполагать к суеверию. Я, признаться, суеверен.
Чем возвышеннее замысел, тем точнее должны быть подробности.
«Круглые» числа мало говорят моему воображению. 10 000 рублей, 1000 — это именно «круглые» цифры, за них не ухватишься, они как бы выкатываются из воображения. Другое дело, скажем, 988 рублей. Тут я сразу могу представить, как распределить эту сумму. Это потому, что жил бедно.
Общественные уборные в те времена изобиловали настенными надписями и рисунками. О рисунках говорить не буду, а о надписях не могу умолчать. Тут были и просто ругательные слова, просто непристойности в одно-два-три слова, были и сортирные шуточки, и стихи. Часто можно было встретить такое четверостишие:
Для царя здесь кабинет,Для царицы спальня,Для Распутина буфет,Для солдатов сральня.
Часто эта стенопись была с ятями, с твердыми знаками в конце слов — не думаю, чтобы писалось это еще в дореволюционные времена, просто новая орфография еще не всем привилась, a события предреволюционных лет были памятны многим. Были и просто остроумные, смешные надписи.
В особенности изобиловали стенописью общественные уборные при вокзалах. В наше время это искусство пошло на убыль — отчасти из-за того, что стены общественных уборных теперь, как правило, облицованы керамическими плитками, на них ничего не напишешь. Да и психология меняется. Торопливее стал век.
Что греха таить, эта изящная словесность мне нравилась. Быть может, какой-то отзвук ее сказался в поэме «Триппериада», которую я сотворил, будучи учеником 6-го класса. Из-за этой поэмы меня исключили из школы. Вернее — перевели в другую.
Баржа останавливалась у маленьких пристаней. Дети, собака и поросенок сходили на берег. Дети бежали обратно на баржу по первому гудку буксира. Собака и поросенок по первому гудку приближались к барже, но продолжали «пастись». По третьему — стремглав бежали на сходни.
Вещи, вышедшие из употребления: керосинки, примуса, примусные иголки, сеточки для накрывания тарелок и кастрюль от мух, мухоловки стеклянные, боты, часы-ходики.
Покупка патефона. Пластинки тех лет. Дальнейшая судьба патефона. Из БАО II меня на день отпустили в Питер, я привез патефон и сменял его (потом) на кусок рафинада.
У моего двоюродного брата был друг, некто Н. Враль он был отчаянный, но человек добрый. И он хорошо относился ко мне. Я часто менял места работы, он считал меня неудачником. Когда я ушел с работы на «Электроаппарате», Н. устроил меня чертежником-архивариусом на завод ОМЗ № 5 на 3-й линии. Я там проработал недолго и устроился в контору по доставке подписных изданий. Но Н. не знал, куда именно я ушел. Однажды братец мой сказал ему (в мое отсутствие), что я стал смотрителем общественной уборной. И вот мы с братом разыграли целый спектакль. Он и Н. в воскресенье пошли на набережную Ждановки, а когда они подошли к уборной, что стояла тогда на берегу этой речки, я вышел из мужского отделения в какой-то дурацкой фуражке с высоким околышем (этим головным убором снабдил меня брат). После этого всю свою жизнь Н. верил в то, что я какое-то, пусть очень недолгое время занимал эту должность.
Фильма — фильм, зала — зало — зал, санатория — санаторий и т. д. Бабушка говорила «зала», мать — «зало», я — «зал». Трансформация слов. Из женского рода в мужской. Миноноска, мотоциклетка, санатория.
В военном дневнике (записях) я часто писал о погоде. Теперь, через годы, это меня удивляет. Когда я сказал об этом критику (Ю. Болдыреву), он сказал, что это не удивительно: для солдат, для военных на войне погода имеет особое значение, от состояния погоды зависит порой многое.
Тогдашние василеостровцы называли Смоленку Черной речкой. Ходили «купаться на вал».
Выдумывать — нечего. Жизнь такого напридумывала (и — осуществила!), чего никакому писателю не придумать.
Сортирный мудрец.
Для 20-х годов коронная песня — «Кирпичики», для 30-x — «Катюша». Для 40-х — «На позицию девушка провожала бойца».
Удобное кресло — на самом деле не самое удобное. В слишком удобной постели плохо засыпать. Помехи нужны. У Кушнера есть на этот счет хорошие строки.
Не все в жизни гладко, но грешно, нечестно было бы на нее жаловаться. Ведь друзей моих нет в живых — они могли бы жить, но отдали жизни за нас, живущих. Они мне продлили жизнь. Я радуюсь жизни.
Правда, были случаи, когда с этого бархатного пути я, находясь еще не в старом возрасте, мог загреметь — «как поезда с откоса». Но у кого из людей (в особенности — у ленинградцев) не было такой возможности? Впрочем, откос сей меня не минует. Бессмертия нет.
