Шмелев А Д
Широта русской души
А.Д.Шмелев
Широта русской души
Словосочетание широта русской души стало почти клишированным, но смысл в него может вкладываться самый разный.
Прежде всего, широта -- это само по себе название некоторого душевного качества, приписываемого русскому национальному характеру и родственного таким качествам, как хлебосольство и щедрость. Широкий человек -- это человек, любящий широкие жесты, действующий с размахом и, может быть, даже живущий на широкую ногу. Иногда также употребляют выражение человек широкой души. Это щедрый и великодушный человек, не склонный мелочиться, готовый простить другим людям их мелкие проступки и прегрешения, не стремящийся "заработать", оказывая услугу. Его щедрость и хлебосольство иногда могут даже переходить в нерасчетливость и расточительность. Но существенно, что в системе этических оценок, свойственных русской языковой картине мира, широта в таком понимании -- в целом положительное качество. Напротив того, мелочность безусловно осуждается, и сочетание мелочный человек звучит как приговор.
Замечание. Реже встречается иная, менее характерная интерпретация сочетания человек широкой души, когда его понимают как относящееся к человеку, которому свойственна терпимость, понимание возможности различных точек зрения на одно и то же явление, в том числе и не совпадающих с его собственной. Чаще в таком случае используют сочетание человек широких взглядов (впрочем, здесь есть и некоторое различие: человек широких взглядов -- это человек прогрессивных воззрений, терпимый, готовый переносить инакомыслие, склонный к плюрализму, иногда, возможно, даже граничащему с беспринципностью, тогда как человек широкой души в рассматриваемом понимании -- это человек, способный понять душу другого человека, а поняв, полюбить его таким, каков он есть, пусть не соглашаясь с ним). Данное понимание сочетания человек широкой души встречается относительно редко, чаще оно говорит о щедрости, великодушии и размахе. Однако и широта в этом понимании также иногда приписывается "русскому характеру" широта души может интерпретироваться и иначе, обозначая тягу к крайностям, к экстремальным проявлениям какого бы то ни было качества. Эта тяга к крайностям (все или ничего), максимализм, отсутствие ограничителей или сдерживающих тенденций часто признается одной из самых характерных черт, традиционно приписываемых русским. Так, в статье В.А.Плунгяна и Е.В.Рахилиной, посвященной отражению в языке разного рода стереотипов, отмечается что именно "центробежность", отталкивание от середины, связь с идеей чрезмерности или безудержности и есть то единственное, что объединяет щедрость и расхлябанность, хлебосольство и удаль, свинство и задушевность -- обозначения качеств, которые (в отличие, напр., от слова аккуратность) в языке легко сочетаются с эпитетом русский. "Широк человек, я бы сузил", -- говорил Митя Карамазов как раз по поводу соединения в "русском характере", казалось бы, несоединимых качеств. При этом каждое из качеств доходит до своего логического предела, как в стихотворении Алексея Толстого:
Коль любить, так без рассудку, Коль грозить, так не на шутку, Коль ругнуть, так сгоряча, Коль рубнуть, так уж сплеча! Коли спорить, так уж смело, Коль карать, так уж за дело, Коль простить, так всей душой, Коли пир, так пир горой!
Отметим, кстати, что последние две строки говорят не только о тяге к крайностям (широте во втором понимании), но и собственно о широте характера: здесь и готовность понять и простить (Коль простить, так всей душой), и хлебосольство и размах (Коли пир, так пир горой!).
Наконец, о "широте русской души" иногда говорят и в связи с вопросом о возможном влиянии "широких русских пространств" на русский "национальный характер". Роль "русских пространств" в формировании "русского видения мира" отмечали многие авторы, Известно высказывание Чаадаева: "Мы лишь геологический продукт обширных пространств". У Н. А. Бердяева есть эссе, которое так и озаглавлено -- "О власти пространств над русской душой". -Широк русский человек, широк как русская земля, как русские поля, -- пишет Бердяев и продолжает: -- В русском человеке нет узости европейского человека, концентрирующего свою энергию на небольшом пространстве души, нет этой расчетливости, экономии пространства и времени, интенсивности культуры. Власть шири над русской душой порождает целый ряд русских качеств и русских недостатков". В этом отрывке из Бердяева заметен отзвук известного высказывания Свидригайлова из "Преступления и наказания": Русские люди вообще широкие люди, Авдотья Романовна, широкие, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому, к беспорядочному. О "власти пространств над русской душой" говорили и многие другие, напр.: "В Европе есть только одна страна, где можно понять по-настоящему, что такое пространство, -- это Россия" (Гайто Газданов). "Первый факт русской истории -- это русская равнина и ее безудержный разлив отсюда непереводимость самого слова простор, окрашенного чувством мало понятным иностранцу...", -- писал Владимир Вейдле, известный русский литературный критик и искусствовед. Целый ряд высказываний такого рода собран в хрестоматии Д.Н. и А.Н. Замятиных "Хрестоматия по географии России. Образ страны: пространства России".
Все названные выше факторы сплелись воедино и определяют причудливую "географию русской души" (выражение Н.А. Бердяева). Механизм влияния "широких русских пространств" на широту "национального характера" раскрывает Валерий Подорога: "Так, широта плоских равнин, низин и возвышенностей обретает устойчивый психомоторный эквивалент, аффект широты, и в нем как уже моральной форме располагаются определения русского характера: открытость, доброта, самопожертвование, удаль, склонность к крайностям и т.п.". И не удивительно, что эта "широта русской души" интересным образом отражается в русском языке и, в первую очередь, в особенностях его лексического состава. Русские слова и выражения, так или иначе связанные с "широтой русского национального характера", оказываются особенно трудными для перевода на иностранные языки.
Многие из слов, ярко отражающих специфику "русской ментальности" и соответствующих уникальным русским понятиям, -- такие, как тоска или удаль, -- как бы несут на себе печать "русских пространств". Недаром переход от "сердечной тоски" к "разгулью удалому" - это постоянная тема русского фольклора и русской литературы, и не случайно во всем этом "что-то слышится родное". Часто, желая сплеснуть тоску с души, человек как бы думает: "Пропади все пропадом", - и это воспринимается как специфически "русское" поведение, ср.: Истинно по-русски пренебрег Павел Николаевич и недавними страхами, и запретами, и зарокам, и только хотелось ему тоску с души сплеснуть да почувствовать теплоту ("Раковый корпус"). Именно "в метаниях от буйности к тоске" находит "безумствующее на русском языке" "сознание свихнувшейся эпохи" и поэт Игорь Губерман.
Склонность русских к тоске и удали неоднократно отмечалась иностранными наблюдателями и стала общим местом, хотя сами эти слова едва ли можно адекватно перевести на какой-либо иностранный язык. Характерно замечание, сделанное в статье "Что русскому здорово, то немцу -- смерть" ("Iностранец", 1996, No17): "по отношению к русским все европейцы сконструировали достаточно двойственную мифологию, состоящую, с одной стороны, из историй о русских князьях, борзых, икре-водке, русской рулетке, неизмеримо широкой русской душе, меланхолии и безудержной отваге [выделено мной -- А.Ш.]; с другой стороны, из ГУЛАГа, жуткого мороза, лени, полной безответственности, рабства и воровства". Выражение меланхолия и безудержная отвага, конечно же, заменяет знакомые нам тоску и удаль; автор сознательно "остраняет" эти понятия, передавая тем самым их чуждость иностранцам и непереводимость на иностранные языки.
На непереводимость русского слова тоска и национальную специфичность обозначаемого им душевного состояния обращали внимание многие иностранцы, изучавшие русский язык (ср., например, замечания Р.-М.Рильке об отличии тоски от состояния, обозначаемого немецким Sehnsucht). Трудно даже объяснить человеку , незнакомому с тоской, что это такое. Словарные определения ("тяжелое, гнетущее чувство, душевная тревога", "гнетущая, томительная скука", "скука, уныние", "душевная тревога, соединенная с грустью; уныние") описывают душевные состояния, родственные тоске, но не тождественные ей. Пожалуй лучше всего для описания тоски подходят развернутые описания в духе Вежбицкой: тоска -- это то, что испытывает человек, который чего-то хочет, но не знает точно, чего именно, и знает только, что это недостижимо. А когда объект тоски может быть установлен, это обычно что-то утерянное и сохранившееся лишь в смутных воспоминаниях: ср. тоска по родине, тоска по ушедшим годам молодости. В каком-то смысле всякая тоска могла бы быть метафорически представлена как тоска по небесному отечеству, по утерянному раю. Но, по-видимому, чувству тоски способствуют бескрайние русские пространства; именно при мысли об этих пространствах часто возникает тоска, и это нашло отражение в русской поэзии (тоска бесконечных равнин у Есенина или в стихотворении Леонарда Максимова: Что мне делать, насквозь горожанину, с этой тоской пространства?).
