Хосе Гарсиа Вилья
Человек, который был похож на Рисаля
Жил-был человек, очень похожий на Рисаля. Лицо его было печально и печальными были его глаза — даже тогда, когда он радовался. Волосы сидели на его голове черной курицей-наседкой; наседка опустила одно крыло, и оно черной тучей закрыло правую сторону его лба. Он был тщедушен, и его темная кожа была сморщенной, как будто его окунули в клей и клей ссохся. Сердясь, он оставался таким же тихим, как всегда, только стучали его полусгнившие, желтые, квадратные зубы.
Он выглядел совсем незначительным человеком, если не считать его лица, которое напоминало лицо Рисаля. Он всегда был скован, старался держаться в тени, и ритм его жизни был томительно однообразным. Однако он всегда оставался чувствительным к тому, что происходило вокруг него, но нравилось это ему или нет — он соглашался со всем, не говоря ни слова. Иногда во время купания он смотрел на свое нагое тело и сгибал руки, пробуя силу своих мышц, и очень огорчался, видя, как он слаб, но потом успокаивался и продолжал купание.
У него были узкие покатые плечи и очень тонкая шея. Посреди его груди шла глубокая ложбинка, и иногда он воображал, что это длинная река, что она несет в своих водах тревогу и эта тревога оседает в его груди. Но если река, катившая свои воды посередине его груди, и оставляла такой осадок, ложился он где-то совсем глубоко, потому что человек был очень тихим и безобидным.
Своей жене он был верен и любил ее — как любил и двоих детей, которых она ему родила. Дети были худы и прожорливы; они (он знал это) не были красивы, но все равно он любил их. Когда было не о чем думать, он думал о них, и его сердце переполнялось гордым и радостным чувством.
Его жена была невысокой молодой женщиной с маленькой темной родинкой на шее у затылка. Он любил эту родинку, и иногда ему хотелось до нее дотронуться, чтобы узнать, какая она на ощупь. Он думал, что если он прижмет к ней мизинец, жене, может быть, станет щекотно и она засмеется. Но он был робок и боялся показаться смешным. Он так и не набрался смелости дотронуться до родинки, и жена так никогда и не узнала о его маленьком тайном желании.
Когда она вышла за него замуж, он был старше невесты на половину ее возраста. Свадьбы не было, потому что оба они были бедны, и день прошел совсем скучно, но ночью они спали вместе. Она и теперь была еще молода, хотя уже не так стройна, как прежде. Она часто одевалась в зеленое, и ему это нравилось, потому что этот цвет напоминал ему о деревьях. Он был плотником и любил деревья за то, что они давали свежую, ароматную, плотную древесину. Однажды он даже сказал жене, что ему хотелось бы жить с ней в деревне, где пышность зелени рождает радость. Здесь, в городе, сказал он, зелень бесцветна и не заполняет пустоту в душах людей.
Он говорил ей такие вещи, потому что в душе он был поэтом и испытывал желания, которые (он знал это) ничто вещественное не могло утолить. Иногда в его воображении рождалось что-то прекрасное, но ему не хватало слов, чтобы передать эти мысли. Когда он не мог их высказать, он прикладывал руки к вискам и закрывал глаза, а его губы дрожали. В таких случаях жена смотрела на него и молчала, потому что она не понимала его и даже думала, что он немного сумасшедший.
Он сказал однажды:
— Не будь я плотником и бедняком, мои руки были бы красивыми.
Он сказал это, глядя на свои обезображенные работой руки, в то время как жена расстилала на полу их спальную циновку. Жена, не понимавшая его, смотрела на него сочувственно, и он подумал, отвечая на ее взгляд, что она прекрасна, и это она поняла.
Однажды с этим тихим и скромным человеком случилось несчастье. Как плотнику, ему приходилось пользоваться в работе молотком, гвоздями и долотом. Он обрабатывал доску, когда долото вдруг соскользнуло и вонзилось ему в палец ноги. Из раны хлынула кровь. От сильной боли он потерял сознание, и десятник велел вызвать «скорую помощь». Машина отвезла его в больницу. Там ему ампутировали палец.
Когда он вернулся домой, жена стала выговаривать ему за его неосторожность. Она плакала, но в ее голосе звучал упрек: «Так уж много у тебя пальцев, что тебе надо было отрезать один?»
— Но я ведь не нарочно, — говорил он, оправдываясь перед ней.
Когда нога зажила, он стал ходить, слегка прихрамывая, и жена насмешливо сказала ему:
— Ты научился танцевать.
Но он решил, что она его просто поддразнивает, и не обиделся на нее.
Когда его дочь достигла школьного возраста, он записал ее в городскую школу. Как отец, он гордился ею и каждое утро перед уходом в школу давал ей несколько сентаво, чтобы она могла что-нибудь себе купить. Иногда она просила больше, и он давал ей, отказывая себе на этот день в сигаретах.
Однажды дочка, втиснувшись между его колен, стала рассказывать ему о том, что они делали в классе. Она рассказала, что учительница знает очень много — каждое слово в книжке, по которой они учатся. Откуда учительница знает все это, спросила она, и он сказал: это потому, что она много училась.
— Учителя сначала учатся по многу лет, а потом уже сами начинают учить, — сказал он ей.
Потом дочка рассказала ему, что «кэт» значит «кошка», а «бой» значит «мальчик» и что Хуан, ее маленький брат, тоже «бой». Чтобы отец понял ее до конца, она сказала ему:
— Когда ты был маленьким, ты тоже был «бой», — и он кивнул в знак того, что понял.
Наполнявший ее восторг переливался через край. Она сказала отцу, что ей очень нравится ходить в школу.
Потом она спохватилась, что чуть не забыла рассказать ему самое интересное.
— У нас в классе, — сказала она, — на стене за спиной учительницы три картинки. Средняя больше тех, которые по бокам, и человек, который на ней нарисован, похож на тебя, итай[1]. Учительница говорит, что его звали Рисаль.
Потом, видя, что он ничего не отвечает на это, она снова сказала: — Ты похож на него, итай.
Тогда он посмотрел, на нее из печальной обсерватории своих глаз, и ей увиделся в них непонятный свет, и она тихонько пошла прочь, оглядываясь через каждые два-три шага. Остановившись у двери, она снова взглянула на него, но он сидел все так же неподвижно. В ней зашевелилось какое-то странное чувство, и она начала плакать.
Когда дочь сказала ему, что он похож на Рисаля, в его голове зароились до этого не посещавшие его мысли. Он был слаб и тщедушен, а дочь сравнила его с Рисалем. Сказанное дочерью стало первым звеном целой цепи новых для него мыслей. Он действительно вообразил себя Рисалем и позабыл о своей невзрачности. Он стал великим, благородным человеком, которого все любят. «Я герой, — думал он, — и люди любят меня. Я бессмертен, я никогда не умру. В смерти за свою родину я обрел вечность. Я есмь воскресение и жизнь». Он вознесся ввысь и разбрасывал семена среди ждавшего внизу народа. Семена были легки как пух, ветры ласкали их; нежные, как лепестки цветов, они плавно опускались вниз, и на грудь каждого из его сограждан попадало хотя бы одно из этих семян. «Они пустят корни, мои семена, и сам я снова стану семенем. Я буду семенем и дам жизнь детям-семенам, ибо я люблю их». Поймав себя на этой мысли, он понял, что стал поэтом, и это потрясло его. Он сказал себе: «Я поэт». Губы его дрожали.
Теперь он был уже не плотником, а совсем другим человеком. Он был Рисалем, и душа его вмещала в себя всю гордость расстрелянного под Багумбайяном. Он в камере, и назавтра его должны расстрелять. «Меня расстреляют, — сказал он. — Меня расстреляют, и мое тело отдаст свою кровь. Кровь моего тела потечет алыми реками… Пусть обретет красоту бледный цветок — душа моей родины. Возьмите меня. Я — яркость, я — цвет, и я отдаю себя вам».
Он был Рисалем, и он был поэтом. «Я буду писать стихи», — сказал он. Его огрубелая рука схватила воображаемое перо и начала водить им, как по бумаге, по его коленям. Он писал стихи. В его душе было много песен, и ему хотелось, как птиц, выпустить их на волю. «Я человек многих песен, я чрево, рождающее песни». Как легко двигалась его рука, писавшая стихи! «Я — лоно песни, и я полон музыки. Мои песни еще не родились, но они рвутся наружу».
Он написал много стихов, а когда устал, положил голову на подоконник и перестал думать. Как будто в нем больше не осталось жизни, как будто он был лишь мертвой плотью, нечувствительной к тому, что происходит вокруг. Он чувствовал усталость и хотел только отдыха.
Отдохнув, он стал искать написанные им стихи. Но он ничего не нашел, даже пера, которым он писал. И он почувствовал внутри пустоту, от которой было больно. Он не ожидал, что исчезнут стихи, которые он написал, пока был великим человеком. Разочарование было почти непереносимым.
Теперь он снова был плотником, хотя хорошо помнил, что всего за несколько минут до этого он был великим человеком, был Рисалем. Когда он был Рисалем, он писал стихи, но теперь, снова став плотником, он не мог найти эти стихи — красоту, которая всегда жила в его душе и для которой у него не было слов — нет, были, но только пока он был Рисалем. Это и были его песни, и теперь он потерял их. «Я был поэтом, и я писал стихи. Сначала они были семенами в доме моей души, потом они превратились в стебли, а потом — в цветы. Я дал им красоту, и они покинули меня. Они покинули меня, и я не могу найти их».
