Горький Максим
А Н Алексин
Горький Максим
А. Н. АЛЕКСИН
А. Н. Алексин умер так же легко и просто, как жил.
Мне рассказали, что часа за два до смерти своей он пришел к себе в санаторию, настроенный бодро, весело, и, как всегда, начал шутить с больными, поддразнивать их. Вероятно, он говорил им то же самое, что говорил мне двадцать семь лет тому назад, в начале нашей крепкой дружбы.
Он как бы стыдился своего ума. Он часто повторял:
- Наиболее деятельным союзником болезни является уныние больного.
Он старался побороть это уныние, внушая больному бодрость грубовато-добродушным издевательством над страхом смерти, и всегда достигал желаемого: больной в своей борьбе за жизнь чувствовал в этом докторе умного и верного союзника.
В свой последний день он вышутил больных за то, что, боясь весенней свежести, сидели, закрыв дверь в парк, сам открыл дверь, сел обедать с больными, а когда ветер притворил дверь, он, выругавшись, хотел встать со стула и почувствовал, что у него отнялась нога.
- Это, кажется, кондрашка,- сказал он и лишился сознания.
Все, кто знал Александра Алексина, согласятся, что это был человек интересный и, по-русски, разнообразно талантливый. К медицине он относился несколько скептически; возможно, что именно поэтому он так удачно лечил. Это был идеальный русский земский врач, "мастер на все руки", хирург и гинеколог, окулист и "спец" по туберкулезу. Его интуиция в деле распознавания болезней была поразительна. Помню - московская купчиха привезла в Ялту сына, девятилетнего мальчика, у него болела голова, он страдал рвотой, часто под влиянием боли кружился на одном месте, на его мучнисто-бледном личике тускло светились серые глаза с расширенными очень жутко зрачками. Три доктора - Бородулин, старик Штангеев, автор солидной книги "Лечение легочных болезней", и еще кто-то-определили менингит. Алексин не согласился с их диагнозом.
Его плотная, несколько тяжелая медвежья фигура, грубоватое лицо, прямой, пристальный взгляд умных, насмешливых глаз и малословная, резковатая речь всегда возбуждали в людях доверие к нему, женщины же особенно легко подчинялись влиянию его воли, как бы сразу чувствуя его духовное и физическое здоровье. Мать больного мальчика, узнав, что Алексин не согласился с диагнозом коллег, привела к нему мальчика, это было при мне.
- Я верю вам, лечите его.
Он угрюмо предупредил ее, что хотя и не согласен с товарищами в определении болезни, но не понимает ее. Мать плакала, кричала, пыталась даже встать на колени, у нее были совершенно безумные глаза, дрожало лицо, она щелкала зубами. Подняв ее с пола, мы положили на диван, А[лексин] дал ей вина с водой, наговорил ей, попутно, грубостей,- он часто грубил, чтоб скрыть свое волнение,- потом сказал:
- Ну, не кричите! Прошу понять: врачи не делают ни чудес, ни фокусов.
Помню, как неприятно поразило меня его дальнейшее поведение; он обращался с мальчиком так, что напомнил мне описания шаманства: громко шмыгая носом,- его привычка в затруднительных случаях, в моменты смущения,сидя в кресле, отчаянно дыша дымом папиросы, он заставил больного бегать по столовой, потом, зажав его в коленях, начал говорить с ним о каких-то детских пустяках, пощекотал под мышками, заставив мальчугана визжать. Мать спросила о чем-то, он грубо ответил:
- Это не ваше дело.
Он увел мальчугана в кабинет к себе, вызвал там у него обильную рвоту, и мальчуган, давясь, изрыгнул целый ком глистов.
- Гришка,- орал Алексин, испачканный, возбужденный до смешного, расталкивая стулья,- убирай!
А мальчик, извиваясь на коленях матери, стонал в приступах рвоты и все извергал глисты,- отвратительно было видеть обилие их.
Вечером, когда мы пили вино, я спросил:
- Как ты узнал, что это глисты?
- Да я не узнал, а-попробовал,- сказал он, усмехаясь.
Был страшно обрадован и рассказал мне, что известный гинеколог Снегирев предложил ему проводить в Москву, в клиники на операцию, даму, у которой он констатировал внематочную беременность.
- Еду я с ней и, знаешь, не верю в эту беременность, а она как на смерть собралась. Я и говорю ей: "А я вот не верю в вашу болезнь". В то время я был молодой еще, практиковал всего пятый год, однако она, вижу, слушает меня с надеждой. "Дайте, говорю, осмотреть вас". Согласилась. Остановились в Курске, в гостинице, стал я осматривать ее и нечаянно прорвал нарыв на матке. Вот-испугался! "Ну, думаю, убил бабу". А она, вижу, превосходно чувствует себя. Пролежала четверо суток, поехали дальше. Привез я ее не в клинику, а к мужу, он мне - полторы тысячи гонорария отвалил. Пили, конечно, с ним дня три по всем кабакам. Снегирев обиделся: "Вы, говорит, дерзки, молодой человек, могли убить ее". Ну, конечно мог...
Таких случаев не мало было в его практике, вообще крайне удачной. Проф[ессор]Бобров, хирург, несколько раз приглашал его на консультации, и А[лексин] помогал ему даже на операциях.
- Ваш приятель - удивительно счастливый врач,- говорил мне Бобров,- у него совершенно исключительная интуиция, не знаю врача, у которого так тонко было бы развито чутье особенностей индивидуальности каждого больного.
Так же высоко оценивал талантливость Алексина дерматолог Ш., сифилидолог Тарновский.
- Пора бы вам, батенька, на кафедру, в университет, лентяй вы, да-с!
А. П. Ч[ехов] очень уважал Алексина как человека, но, должно быть, чувствуя, что этот человек не любит его, говорил:
- Ему слонов лечить, а не людей.
Видел я, как этот грубый вологодский мужик плакал от радости. В амбулаторию к нему гречанка принесла трехлетнюю девочку с огромным нарывом на шее, девочка умирала, лицо у нее было синее, глаза, синенькие и жалобные, закатывались, дыхание короткое, жадно хватающее воздух. Выхватив ребенка из рук матери, Алексин погрозил ей кулаком, крича:
- Ты бы, дура, еще подождала прийти, у-у! - И непозволительно обругал всех греков, включая древних, а потом начал орать:
- Софья - стол!
Огромная, уродливая, старая,- великолепная душа,- Софья Витютнева живо приготовила всё потребное для операции, и А[лексин] - тотчас же, рыча, дико ругаясь, начал резать шею ребенка. Тут был действительно потрясающий момент: когда облитая обильным гноем и кровью грудка девочки высоко поднялась, вздохнув свободно, и мертвенная синеватость лица стала исчезать, и полузакрытые глазки ее вдруг открылись, заблестели радостью возвращения к жизни,- из дерзких, насмешливых глаз ее спасителя полились слезы, он крикнул, не скрывая восторга:
- Софья, вытри мне морду, видишь-пот!
Она, улыбаясь, вытерла глаза и щеки его рукавом халата, отвернувшись, чтоб скрыть свои слезы, а доктор, накладывая повязку, бормотал:
- Что? Мигаешь? Ага-а. То-то...
Потом, вымыв руки, одною рукой сунул гречанке три рубля, а другой дергая ее за ухо, сказал:
- Следи за ребенком, следи, блоха!
Через несколько дней я зашел к нему в больницу, он держал веселую, черноволосенькую, синеглазую девочку на коленях у себя, играя с нею; он хвастливо, с гордостью сказал:
- Вот она! Видишь - какая?
А идя со мною по набережной Ялты в сад, он говорил:
- Дать жизнь ребенку-это и дурак может, а вот вырвать человечка из лап смерти - это может только наука.
Я несколько раз присутствовал при его операциях, он делал их всегда, исключая случай с девочкой, хладнокровно и даже с некоторой щеголеватостью мастера, уверенного в своем искусстве.
- Хуже всего переносят боль греки, затем наши крестьяне, терпеливее татары,- говорил он.
Был он добр, хорошо, по-мужицки, незатейливо умен, очень терпимо относился к людям и небрежно к себе. Любил музыку, хорошо знал и понимал ее, играл на пианино и, обладая хорошим голосом, нередко с успехом пел в "благотворительных" концертах. Книг читал мало, даже и по своей специальности, а в часы отдыха любил читать ноты; ляжет на диван, почему-то сняв один ботинок с ноги, возьмет Бетховена, Моцарта, Баха или какую русскую оперу и читает, молча или напевая с закрытым ртом. Его очень любили женщины, он щедро платил им тем же, и на протяжении двадцати с лишком лет моей с ним дружбы ни один из его романов не окончился драмой. У него была очень развита здоровая брезгливость к излишествам лирики и "психологии".
- Избыток хотя бы и драгоценных камней - уже пошлость,- говорил он.
Но в то же время он обладал тонко разработанным чутьем эстетики сексуализма и, когда говорил о любимой женщине, я всегда чувствовал, что он говорит о партнерше, с которой ему предречено спеть дуэт по славу радости жизни.
Его первой женою была очень известная в свое время концертная певица, контральто Якубовская, она умерла после родов; он говорил о ней всегда с печалью и морщась при воспоминании о той глубокой боли, которую причинила ему смерть, похитив женщину.
- Я, знаешь, решил идти на сцену, но, когда она умерла, сказал себе: нет, буду лечить людей.
Он лечил композитора Калинникова, безнадежно больного.
