Джон Апдайк
Стихотворения
27 января 2009 года умер Джон Апдайк – американский писатель, имя которого уже при жизни не требовало пояснений; по крайней мере, на родине. Так, начав переводить стихи “современного классика”, я закончила переводом стихов просто “классика”. Осталось все же представить некоторые пояснения; для тех, кому они требуются.
Джон Апдайк был по-американски плодовит: за 76 лет жизни из-под его пера вышли двадцать три романа, причем последний увидел свет в конце 2008 года; и это помимо многочисленных эссе, критических статей, рассказов, пьес. С 1970 по 2002 годы девять работ Апдайка были экранизированы и поставлены на сцене. Последним в списке его наград, который включает, в том числе, и Пулитцеровскую премию, значится полученное в 2008 году признание Национальным фондом гуманитарных наук. А если говорить проще, то, полагаю, названия “Кролик, беги” или, в крайнем случае, “Иствикские ведьмы” окажутся знакомыми даже людям, которым совсем не близка современная литература. Однако стоит отметить, что, кроме прочего, были опубликованы десять сборников стихотворений Джона Апдайка – с 1958 по 2009 годы. Но, как это часто бывает, известный прозаик, он совсем не знаком русскоязычному читателю в качестве поэта. По правде говоря, Апдайк-прозаик и Апдайк-поэт не столь различны, хотя бы потому, что автор остается верным основной теме своих романов и в стихах: обычная жизнь, маленький городок, средний класс, рядовой американец. Порою даже тот же баскетболист. Вот он, женатый человек средних лет и среднего достатка, жжет мусор у себя во дворе и размышляет о смерти; вот он следит за бейсбольным матчем; вот он же обращает внимание на игру теней в своем саду; или ждет регистрацию в аэропорту, совершая очередной перелет в одиночку. Он не может уснуть, или ему жарко, или он едет отдыхать с женой. Вот и вся поэзия? Конечно, нет. Стихотворная форма, кажется, исключительно подходит для Апдайка: небольшой объем, легкая вертикальная организация, ритмизированная при желании – идеально передает динамику сменяющихся сцен той самой, обычной жизни. Один взгляд туда, одно замечание там, еще штрих вот здесь – цепко выхватывает разрозненные сцены отовсюду, собирает их со страстью коллекционера. Да и каждая из этих сцен – сама динамика, сама перемена. И мысли о небытии у мусорного бака не самый яркий пример! Цитаты из древнекитайских авторов вперемешку с бейсбольными звездами; ангел у сведенных бессонницей ног; Грааль экономкласса. И внутренняя организация текста под стать: ровный ритм вдруг спотыкается о совершенно неуместную, словно вырванную из романа, из прозы строку; или, наоборот, совершенно неожиданно появляется рифма – всего на миг, на два строки, но ради нее нарушается простой, регулярный ход. Тут и там верлибр, который, кажется, изо всех сил старается забыть о своих корнях из традиционной поэзии, натыкается то на сомнительную метафору, готовую сорваться в бездну клише, то на слишком очевидный фонетический прием. Все меняется, как может меняться ритм внутри одного стихотворения. Темная королева меняется местом с коробкой печенья, поэзия меняется в прозу и наоборот. И из этих перемен, которые, видимо, и пишет Апдайк-поэт,
Анастасия Бабичева (переводчик)
Сжигая мусор
От атомы съедавшего заряда,
Жена уснула, дышит глубже, тонет
В болоте сна – о смерти думал он.
Здесь, в доме на холме, где жил ее отец,
Он смог почувствовать: за будущим земным
Листом прозрачного стекла стоит ничто.
И видел он всего два утешенья.
Одно – живительная полнота вокруг:
Пушистых облаков, камней,
набухших почек, почвы,
Той, что дает напор его рукам, коленям.
Второе – ежедневно мусор жечь.
Любил он жар и мнимую опасность,
И как во множество вчерашних новостей,
Салфеток, ниток, чашек и конвертов
Вторгались гипнотические языки порядка.
Дао на открытой трибуне стадиона Янки
Пропорция видна на расстоянии. Отсюда
занятые трибуны
и сами игроки, кажутся частью шоу:
соорудили фигуру зверя,
три изгиба дантовой розы
или китайскую военную фуражку
с искусным орнаментом из стеблей.
“Выпав из своей колесницы,
пьяный человек остался невредим,
потому что невредима его душа.
Он не знал о том, что упал,
потому он не поражен случившимся,
он неуязвим”
Вот также и “чистый человек” – “чист”
в значении непотревоженной воды.
“Не нужно разыскивать
пустошь, топь или чащу”.
Вполне понятные колебания
противоположного подающего,
небо, эта лужайка,
толстая поджаренная шея Мэнтла,
старики, которые в замене игроков видят
личное непостоянство,
зеленые перекладины,
мокрый камень – все это для меня,
как если бы император управлял
действом лишь движением глаз.
“Ни одному королю на троне
не познать радость мертвых”,
череп сказал Чжуан-цзы.
И мысль о смерти – это мятный леденец,
как только с гимна начинается игра
и щедро палит демократическое солнце.
Внутреннее Путешествие кажется
необсуждаемо долгим,
когда мальчишки покупают
порции фруктового льда,
и, недосягаемые, словно рай,
вспыльчивые и проворные лучшие игроки
замирают, пока Берра летит налево.
Венецианские леденцы
Сколько будут наши наследники,
сбитые с толку,
в чужих пожитках запутавшись только,
ломать голову над тем, куда деть эти три
искусные имитации леденцов из стекла -
маленькие полосатые подушечки-пустышки,
сверкающие скрученные концы
как будто прозрачной бумаги?
Не будет ни подсказки, ни следа
того солнечного дня, купили их когда
в сверкающем магазине,
что несколькими дверьми
выше бара “У Гарри”, места,
где печалью так и веет
по всем свидетельствам из Хемингуэя.
Гранд-Канал тоже сверкал,
пока меньшие каналы лежали в тени,
словно змеи, высовывающие
свои мокрые языки
и скользящие на зеленые рандеву.
Опрятная продавщица, в своей надменной
итальянской пышности,
смерила взглядом нас,
американскую пару средних лет,
и оценила как несерьезных
покупателей, которые,
еще не оправившись от смены часового
пояса, крепко вцепятся в свои лиры
перед лицом какой-нибудь волшебной вазы
или неземного бокала,
ведь они могут разбиться
в багаже по дороге домой.
Но мы все-таки хотели что-нибудь,
что-нибудь маленькое…
Это? Нет… Десять тысяч, это сколько?
Потрясенные,
мы наконец решились. Она завернула
три стеклянных леденца, самое дешевое,
что было в магазине,
с исключительной осторожностью,
подобающей
королевским драгоценностям – материя,
клейкая лента и снова материя мелькали
под ее кроваво-красными ногтями,
плюс картонная коробка,
как для чертика из табакерки,
украшенная пестрыми ромбами, хотя
продавщица была явно огорчена,
проведя весь день на ногах
в ожидании импульсивного
богатого араба или маниакального японца.
Grazie, signor … grazie, signora … ciao.
Наши наследники, утомленные вещами,
не смогут понять,
как это маленькое воссоединение,
вновь собранный треугольник
из стеклянных, похожих на бумагу
скрученных концов,
вершит работу любви в подвальном этаже,
при зимнем свете, когда хозяин дома
мешает прозрачный клей и крепит
ловкую маленькую скобу,
словно чтобы сохранить
нетронутым то время, которое мы, живые,
провели в пуховой постели
в отеле “Еуропа э Регина”.
С боку на бок.
Дух имеет бесконечное число граней,
а тело
ограничено несколькими сторонами.
Есть левый бок,
правый бок, спина, живот,
а также соблазнительные
промежуточные стороны,
северо-востоки, северо-запады,
которые опрокидывают сердце
и вскоре препятствуют кровообращению
в одной или второй руке.
Но все же мы поворачиваемся каждый раз
с новой надеждой, веря, что сон
посетит нас здесь,
спустится подобно ангелу
под углом, установленным
секстантом нашей плоти
и наклоненным
к той недостижимой звезде,
сверкающей в ночи меж наших бровей,
откуда
проистекают мечты и удача.
Распрями
свои ноги. Разожми свою философию.
Эта кровать была изобретена другими;
знай, что мы отходим
ко сну не столько, чтоб отдохнуть,
