Читаем без скачивания Нравится всем - выживают единицы - Владимир Орлов

Орлов Владимир

Нравится всем - выживают единицы

Владимир Орлов

Нравится всем - выживают единицы

* I часть *

1.

Один только Лукин мог сказать, что тогда происходило. Я карабкаюсь на самую высокую вершину, чтобы это увидеть. Он хорошо все знал, и я могу только догадываться, как собственно обстоит дело. Может быть, и Лацман это знал - не знаю. Во всяком случае, он имел такой вид, словно ему доступны все тайны. Я боялся подойти к нему со столь прямым вопросом. Представляю в этом случае его пренебрежительный взгляд. Я решил не морочить себе голову и самому все прояснить для себя. Как обычно, это принесло облегчение. В какойто момент мне даже показалось, что я догадался, но, на самом деле, это были лишь домыслы...

2.

В этом большом доме я был один, один не в смысле одиночества, а один, как я есть - номер сто - маленькая голова на худой шее. Однако кое-что все-таки было, например: стол. Это к нему я склонялся в глубокой задумчивости. Глубокой... Хотя, если разобраться (а разбираться особенно нечего), то я сидел просто так, от нечего делать. Как если бы сидел только я и никого вокруг не было. Значит, делаем вывод: моя голова здоровее и опрятнее - от кресла до кресла - любого другого предмета такой же величины и отношений со всем сущим. Чтобы, однако, совсем не впасть в кабалистику, я признаю негодность моей головы и всего остального.

3.

Толстый поролон, от которого веяло таким жаром, что было даже неудобно сесть на него, оканчивался гладким формованным краем, местами погрызанным и повсеместно грязно замусоленным. Я не мог, как уже было сказано, лежать на нем, но только, изогнув дугой все тело, упираться затылком и, может быть, локтями в его поверхность. Это-то совершенно и невозможно: ноги всегда найдут более плотную опору и не позволят мне просто так лежать, как бы я не пыжился. С другой стороны, зрелище замечательное, атлетическое, почти без из?янов и мелких помарок. Почти философское надрывание себя ради... ну, может быть, только ради денег. Партер ради денег. Вот.

4.

Дети. Они маленькие, в дымке их почти не видно. Не видно ничего. Один ребенок виден среди всех, с белой челочкой, в белой рубашечке, с плотно сжатыми губами, с глазами, полными детской тоски. Что он мне может сказать? Ничего. Да я и слушать его не стану. Вот выйду сейчас на помост, опустив голову, и подниму руки. Быстро тук-тук-тук по пюпитру, очень звонко, я бы сказал. Полное молчание во всем просвете. Можно еще послушать. Нет, определенно все чего-то ждут. И я жду тоже. Давайте замолчим. Давайте замолчим, дети. Мне ничего больше от вас не нужно.

5.

Как бы то ни было, а я пришел. Пришел, снял с плеча тяжелую сумку. И прошел в совсем мокрых ботинках на кухню, но потом в три шага вернулся на место и разулся. В доме была теплынь деревенская-возле-печки, батареи палили во всю. Я разделся до пояса и открыл в комнате балконную дверь, чтобы было чем дышать. Но дышать было уже нечем - появились явные признаки насморка и еще какой-то болезни. Я накинул на себя одеяло и стал ждать. И вот оно зазвонил телефон. "Кто говорит?" - "Лацман".

6.

Я не мог примирить себя с собой. На меня давило то неопределенное чувство, что я должен буду рано или поздно прийти к выбросу. Занять место, которое я уже давно собирался занять. Или нет, скорее, в этом предназначении не утверждал меня никто. Меня легко могли провести, но я уже точно знал, что я нахожусь в другом месте. Где это место - я хорошо знаю. Мое поле, мой огород, фигурально говоря, все чаще перед моими глазами. Раньше я видел его, как мне казалось, яснее, но теперь - а вникнуть в это просто не получается я вижу это в самом деле ясно. Может быть, таково видение настоящего, но больше я склонен думать, что здесь замешано мое неочевидное утомление. Мне надоело, я чуть-чуть сбился ориентиром и сижу, как уставший путник, у края дороги. И эта усталость напрашивается сама по себе. Нет смысла ничего продолжать.

7.

Я стоял один. Мне мерещилась всякая чепуха, и я обмахивался кожаной перчаткой, хмурился и отводил глаза. Так бы я и стоял там, если бы не подошел Лацман и не ущипнул меня за одно место. Я вскрикнул и упал без чувств. Когда приехала скорая помощь, я был уже 10 минут как без дыхания, и, следовательно, они приехали поздно. Лацман тоже подходил несколько раз и трогал ладонью лоб. Пока люди разговаривают - ничего не видно, но как только начинается драка - сразу видно, кто победитель.

8.

Чувственными частями мозга я знаю не только где нахожусь, но и что меня ожидает, то есть то, что может последовать в следующую минуту. Я неверно опускаюсь на невзрачный стул и, уставившись в пол, проговариваю: "На самом деле, мне нет никакого смысла не доверять себе. Но вот только одно это чувство внушает назойливое подозрение. Я всегда обходился малыми средствами для решения казалось бы невозможных задач, но некоторым кажется, что я сам прилагал такие малые усилия. Нет, уверяю вас - мал был мой инструментарий! Поэтому когда я только прикоснусь к задаче много сложнее меня, я стану сразу чуть-чуть независимее..." И так далее и тому подобное. Я встал и вышел вон. За мной последовала неслышная тень моего шагомера.

9.

Я не внял уговорам моих домашних и вышел на улицу в легкой осенней куртке без шапки и шарфа. Перепрыгивая через лужи, я вдруг заметил стоящего у столба Лукина. Он стоял как-то странно: спина ссутулена, руки опущены. Я обогнул его с правого фланга и остановился в трех шагах от него.

- Дуешься? - спросил я.

В молчаливом своем образе он только поводил глазами.

- Я имею ввиду, тебе не дует? - поправился я.

Он молчал.

- Лукин! - сказал я строго, - мне похуй, что ты там обо мне думаешь, но я мог бы запросто вытащить тебя отсюда за одно место, но мне это было бы самому неприятно. Он как-то сбоку и гордо посмотрел на меня.

- Ну что, я не прав? - спросил я.

- Мне гадки ваши речи, сударь, - ответил он и губы его задрожали. У меня даже в голове зашумело, как он это сказал. Он в упор посмотрел на меня, и я отвел взгляд. Теперь я мог преобстоятельно покумекать: откуда он взялся? Зачем он свалился на мою голову? Почему я до сих пор не на Первомайской, куда собирался ехать? Вопросов оказалось море.

- А что? Я думаю, тебе было бы приятно прогуляться со мной? - светски обратился я к нему, стискивая до боли кулаки. Он так и упал, как стоял, и застыл, как бревно, на тротуаре. Я медленно приблизился к этому месту и наклонился над ним. Лукин был мертв, судя по остекленевшему взгляду.

10.

Что сказать об опущенной в расстроенных чувствах голове? Мне не хватало цвета, или просто засуха во рту, переходившая к сердцу, не давала мне ровно глядеть перед собой. То есть что хотите придумываете, а я останусь страдать и страдать всеми своими суставами и расслабленными мышцами спины, лодыжками, запряженными для горя, и внутренностями, горячими, но не дающими тепла.

11.

Окно было закрыто. Но была открыта форточка. Комната содержала гардины, мебель и запахи. Это был об?ем, который никуда не мог извлечься. По этой комнате можно было ездить на велосипеде, играть в футбол, не знаю, может быть, даже гимнастировать. Я проникся этим настроением и не хотел сходить с места. Брюки висели на чем Бог послал. Немного влажной сырости во рту и на ладонях. Я потирал рукава, запястья и хотел приблизиться к своему собственному изображению. Это была какая-то слюдина, ловкая аппликация мазков. И это было своеобразное испытание для меня. Лукин лежал на диване в ожидании подземного толчка и непричесанные патлы спадали вниз, как грязная ветошь, ноги были раздвинуты и согнуты в коленях.

- Ну что, узнаешь? - спросил он.

- Нет, - ответил я, - ничего похожего. - И разочарованно выдохнул весь воздух. Мы нерешительно посмотрели друг на друга и я сказал:

- Можно сварить кофе.

- Погоди, - проговорил он, - еще успеешь. - И заерзал на диване, почесываясь и поджимая ноги.

- Послушай, Лукин! Почему ты такой грязный? - спросил я.

- Как грязный? А ты не знаешь? - удивился он. - Мы тут вчера пили. Инка собиралась уезжать. Купила билеты, все. Я даже не знал, что она с Казанского уезжает. Я думал, что она где-то здесь живет - в Подольске или Воскресенске, а оказалось - в Самаре. Лукин вытащил у себя из-под ног скомканное стеганное одеяло и, поеживаясь от холода, стал в него заворачиваться.

- Вначале мы стояли на набережной. Был я, Марат, Лешка Лацман и девчонки. Этот придурок, Марат, что-то ему не понравилось, а я до этого все говорил, говорил, ну вот... Он вдруг начинает относиться ко мне с явным неприятием, делает какие-то ложные замахи. Я хватаю его за кулак, руку вниз и говорю: "Что с тобой? Успокойся!". Девчонки с Лацманом тут же нас разнимают. А он мне так настойчиво в скулу левой, как молотком. Тут я превратился в льва. Следующий момент пропущен, но помню, как я его уже гну через бортик. Выкинул бы его, ей-Богу, если бы меня не оттащили.

- А что это с ним? - спросил я.

- Не знаю. Какая-то фраза ему не понравилась. Я ведь простудился до этого. Говорю: "Пошли назад в общагу". Тут заходим, в холле первого этажа огромное скопище солдатни. Уже на вахте меня останавливает какой-то дембель - может знаешь? - такой невысокий, волосы стоят ежиком. Я кипячусь, в принципе спокоен, но вижу себя как бы со стороны, говорю довольно быстро, типа: "Мне так и так надо пройти..." и что-то в этом духе... Пока Лукин все это мне рассказывал, я двинулся вдоль стены, которая и сама была расписана и плотно завешана работами присутствующего автора. Кроме росписей в духе Филонова, висела картина в академической манере откровенно исторического содержания... Она стоит (похожа на Инку) в легкой тунике, высокая прическа. Он (вылитый Лацман) восседает на троне, ноги широко расставлены, ступни обуты в сандалии, рука опирается на кипарисовый посох. Никто не движется. То ли Инка не решается уйти, то ли Лацман все никак не успокоится, что ей надо уходить. Не единого слова. Бесстрастная телесность и безжалостный закон замещения полов. Она смотрит куда-то, пока его поясница каменеет... Рядом на стене я заметил небольшой печатный текст, заключенный в рамку: "Памятка животного-опылителя". Так, иногда, в домах выставляют аттестаты и почетные грамоты. Я подошел поближе и громко спросил: