Дик Фрэнсис
Дьявольский коктейль
пер. А.Хромовой
Джейн Колдри, Кристоферу Колдри
с благодарностью
ГЛАВА 1
Я обливался потом. Мне хотелось пить. Было жарко, неудобно, и устал я до того, что готов был взорваться в любую минуту.
Я задумчиво подсчитывал свои проблемы. Они были немалые, с какой стороны ни взгляни.
Я сидел за рулем сделанной по индивидуальному заказу обтекаемой спортивной машины, брошенной игрушки, когда-то принадлежавшей сыну нефтяного шейха. Я провел в этой машине большую часть трех предыдущих дней. Впереди простиралась выжженная солнцем равнина. На горизонте виднелись буро-лиловые горы. Шли часы, а горы оставались все на том же месте, потому что «Спешиал», способный делать сто пятьдесят миль в час, не двигался с места.
Как и я. Я мрачно созерцал прочные наручники из нержавеющей стали, которыми были скованы мои запястья. Одна рука просунута в баранку, другая - снаружи, так что я оказался прочно прикован к рулю, а стало быть, и к машине.
Плюс еще ремни. «Спешиал» не заводится, пока не застегнуты ремни безопасности. Ключа в зажигании не было, но тем не менее я сидел, надежно пристегнутый двумя ремнями: один поперек живота, другой - наискосок через грудь.
Я не мог даже поднять ноги - в спортивных машинах ноги просовываются далеко вперед, - чтобы попытаться сломать руль. Я уже пробовал. Я был слишком высок и не мог согнуть колени. К тому же баранка была не из пластика. Пластик, в принципе, сломать несложно. Но люди, которые.заказывают себе такие дорогие игрушки, не ставят пластиковых рулей. Баранка была стальная, обтянутая кожей, нерушимая, как Монблан.
Я был по горло сыт этой машиной. Мышцы ног, спины и рук протестовали против неудобной позы. Нарастающая тяжесть в голове перешла в ощутимую боль.
Надо было сделать еще одну попытку освободиться, хотя из опыта предыдущих бесчисленных попыток я уже знал, что это невозможно. Я вытянулся, напрягся, пытаясь порвать ремни. Я боролся, пока по лбу не заструился свежий пот, - и, как и прежде, ни на миллиметр не приблизился к свободе.
Я измученно откинул голову на мягкий подголовник и повернулся лицом к открытому окну, справа от меня. Закрыл глаза. Солнечные лучи били мне в лицо, плечо и шею со всей жестокостью июльских трех часов пополудни на тридцать седьмом градусе северной широты. Я чувствовал, как солнце печет мне левое веко. Мой лоб прочертили морщины отчаяния и боли, у губ залегла горькая складка, мускул на щеке дернулся, я сглотнул, прощаясь с надеждой…
И неподвижно застыл в ожидании.
Пустынная равнина хранила безмолвие.
Я ждал.
Наконец Ивен Пентлоу с явной неохотой крикнул: «Стоп!» - и операторы отодвинулись от видоискателей. Ни ветерка. Разноцветные зонтики, укрывавшие операторов с их аппаратурой, были совершенно неподвижны. Ивен энергично обмахивался графиком съемок, создавая движение воздуха, о котором не позаботилась природа. Прочие участники съемочной группы, прятавшиеся в тени переносных зеленых полистироловых навесов, лениво пришли в движение. В такую жару шевелиться никому не хочется. Звукооператор снял наушники, повесил их на спинку стула и принялся не спеша возиться с рукоятками своей звукозаписывающей системы «Награ». Милосердные электрики вырубили софиты, которые жарили не хуже солнца.
Я посмотрел в объектив маленького «Аррифлекса», который стоял в шести футах от моего правого плеча и запечатлевал все поры на моей потной физиономии. Оператор Терри промокнул шею пыльным платком, а Саймон занес очередные номера кадров в протокол, предназначенный для монтажной лаборатории.
Большая камера «Митчелл» с кассетой на тысячу футов снимала то же самое под другим углом. Ее оператор, Дакки, усердно избегал встречаться со мной глазами с самого завтрака. Он думал, что я на него злюсь за то, что вчерашняя пленка оказалась засвеченной. Хотя Дакки клялся, что он тут ни при чем. А я всего-навсего попросил его - довольно мягко, если принимать в расчет обстоятельства, - чтобы таких случайностей больше не было. Вряд ли я выдержу еще несколько дублей эпизода 623.
С утра мы сняли шесть дублей этого эпизода. Правда, с небольшим перерывом на ленч.
Ивен Пентлоу извинялся - громко, часто и во всеуслышание, - заявляя, что нам придется снимать, пока я не сделаю все как надо. Его точка зрения на то, как надо это делать, менялась через каждые два дубля, и, хотя я почти точно выполнял все его подробнейшие указания, Ивен все еще не сказал, что на сегодня хватит.
Любой из членов съемочной группы, приехавшей на юг Испании делать съемки на местности, знал о враждебности, которая кроется за натянутой любезностью, с какой обращался ко мне Ивен и с какой отвечал ему я. Я слышал, что наши уже заключают пари на то, долго ли я продержусь.
Девушка, у которой хранился драгоценный ключ от наручников, медленно выбралась из-под самого дальнего зеленого навеса, под которым, развалившись на подстеленных полотенцах, сидели ассистенты режиссера, гримерша и костюмерша. К шее девушки прилипли влажные пряди волос. Она открыла дверцу машины и сунула ключ в замочную скважину наручников. Наручники были того образца, что используется в британской полиции, и замок у них не с храповиком, а с винтом, причем довольно тугим, так что девушка проворачивала ключ с трудом.
Девушка посмотрела на меня с опаской - она знала, что я могу вот-вот взорваться. Мне наконец удалось растянуть губы в улыбке. Она с облегчением поняла, что орать на нее я не собираюсь, и на радостях сняла наручники в момент.
Я отстегнул ремни безопасности и, пошатываясь, выбрался из машины. На улице, пожалуй, было градусов на десять прохладнее.
- Садитесь обратно! - скомандовал Ивен. - Нужно сделать еще один дубль!
Я сделал глубокий вдох - воздух был раскаленный, точно в Сахаре, - и сосчитал про себя до пяти. Потом сказал:
- Я схожу в фургон выпить пива и зайти в туалет, а следующий дубль мы будем делать, когда я вернусь.
Про себя я с усмешкой подумал, что это еще не повод выплачивать ставки. Всего лишь небольшой подземный толчок. До настоящего извержения еще далеко. Интересно, позволят ли мне тоже принять участие в пари?
Прикрыть мой «Минимоук» брезентом, чтобы он не грелся на солнце, никто и не подумал. Я забрался в малолитражку, стоявшую позади самого большого навеса, и выругался: кожа сиденья обожгла мне зад через тонкие хлопчатобумажные брюки. На баранке можно было яичницу жарить.
Брюки были закатаны по колено, и на ногах у меня красовались шлепанцы. Это создавало довольно странный контраст с официальной белой рубашкой и темным галстуком, которые были на мне сверху, но «Аррифлекс» берет меня в кадр только до колен, а «Митчелл» вообще до пояса.
Я не спеша поехал на «Моуке» в лощинку в двухстах ярдах оттуда, где стояли полукругом наши фургоны. Машину я поставил под жалкой карикатурой на дерево - оно все же давало какую-никакую тень, все лучше, чем оставить машину накаляться на солнце, - а сам пошел в фургон, служивший мне раздевалкой.
Внутри работал кондиционер. Холодный воздух обдал меня упругой волной. Это было чудесно. Я ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, достал из холодильника банку пива и устало плюхнулся на диван.
Ивен Пентлоу изо всех сил старался отплатить мне за старое, и, увы, помешать ему я ничем не мог. Прежде мне довелось с ним работать только один раз: для него это был первый фильм, для меня - седьмой. К концу съемок мы друг друга терпеть не могли. И то, что потом я отказывался принимать участие в фильмах, снимать которые должен был он, дела отнюдь не улучшило. Это помешало Пентлоу снять пару фильмов, которые он надеялся сделать хитами.
Ивен был любимчиком тех критиков, которые полагают, что актеры не могут играть, пока режиссер не объяснит им во всех подробностях, что делать. Ивен не упускал ни единой мелочи. Он любил, чтобы о его фильмах говорили: «Последняя работа Ивена Пентлоу», и добивался этого, внушая легковерным, что эти фильмы полностью созданы его, и исключительно его, талантом. Неважно, насколько опытен актер, - Ивен ничтоже сумняшеся объяснял ему все, что следует делать. Ивен не обсуждал, как сыграть тот или иной эпизод, с какой интонацией произнести ту или иную реплику. Он давал указания.
Он «поставил на место» уже не одного актера с большим именем. Теперь все упоминания о них сводились к замечаниям типа: «Первоклассная актриса мисс такая-то прекрасно вписалась в предложенный Пентлоу образ…» А тех, кто, подобно мне, не желал вписываться в заранее уготованные рамки, Пентлоу на дух не переносил.
Нет, Ивен, конечно, был выдающимся режиссером. У него было потрясающее визуальное воображение. Большинству актеров действительно нравилось работать с ним: гонорары были высокие, и фильмы Пентлоу никогда не залеживались на полках. Только упрямые бескомпромиссные ослы вроде меня полагали, что девять десятых работы в фильме ложится на плечи актера.
