Валерий Попов
Мошки и пушинки
Рассказ
Я сидел на крылечке, глядел на закат и думал: последний? Все, что ценил, прожито. Остатки – вовсе не сладки.
Вон в лучах заката летит мой архангел на велосипеде, на белых крыльях газет, с новыми разоблачениями… Про меня, может, еще не узнал последних известий? Архангел мой мимо пролетел, только помахал: видно, газет еще не читал. Ну что ж… насладимся последними мгновениями. Я пересел за стол, выпил какавы. Не помогло. Мухи, пересекая тень стволов, то сверкали, то исчезали. Мошки и пушинки в луче сияют одинаково, но пушинки летят задумчиво, по прямой, а мошки – озабоченно снуют. Раньше просто не различал их… не мой был масштаб! Теперь только они, похоже, у меня и остались. Теперь это – мой мир! Зачарованно глядел.
Трещотка шишек по крыше… вместе с ветром набегает. Когда солнце скрывается – появляется ветер. Вертикальная полоска курсора мигает, словно черный мотылек, складывающий крылья. Дятел с его братом во дворе выдолбили в трухлявом пне два абсолютно одинаковых овальных отверстия: светлых снаружи, темных в глубине. Бессмысленно, просто соревнуясь на скорость, – выглядело так.
Со вздохом вернул взгляд к компьютеру. Да. Ничего хорошего сделать уже не могу. Могу только, при теперешних моих возможностях, сделать пару мелких пакостей… но пока погожу.
Пушинка подлетела совсем близко – сейчас разгляжу. Но она стала играть со мной, то притягиваясь, то отпрыгивая. А, это я вижу мое дыхание, которое есть пока! Закат – и тень на стене. Тень отца Гамлета, как шутил тут отец… недавно, кажется!
На крышку сахарницы влез черный жук и угрожающе задвигал лакированными усами: не замай! Пропал мой сахар.
Солнечная пушинка гналась за другой, но специально не догоняла, играла. Села вдруг на экран.
Далекий, но легко разрезающий пространство тонкий, слегка скребущий и словно катящийся сюда тонким зазубренным диском звон электропилы… Не иссякает сила жизни желающих тут построиться. Звон пилы прервался – и после вопросительного молчания снова серебристо покатился к нам.
Зеленая, длинная, но как бы состоящая из отдельных шариков гусеница – пяденица пядями (это когда меряют расставленными пальцами) снимала с меня мерку… Фу! Сощелкнул ее. В полете распрямилась. Упала на доску. Стала пядями мерить доску. Неугомонная сволочь! Мерки снимает! Рано. Может, я еще расту?
Смотрел в солнечный угол, оплетенный сияющей паутиной. И на крылечке блестели нити. И между деревьями солнечный “гамачок”. Оплетают!
Улитки сожрали листья, надырявили их! Организмы расплодились, и дохлая кошка за оградой превратилась в мошек, и в таком виде навещает нас.
Какой-то тип ухватился за кол в нашей ограде, стоит. Я щурился против солнца и вот разглядел. Клим, ясное дело, кто же еще! “Хозяин! Трубы горят!” Потушим его пожар.
Кстати: я и познакомил их. Ехал в электричке – и вдруг услыхал гвалт в конце вагона. Борис, архангел мой, как я в шутку называю его, работал контролером – как многие интеллигенты теперь, утратившие свою интеллигентную работу или отказавшиеся от нее по соображениям этики.
– Я ушел отовсюду! – он гордо говорил.
А Клим, пьяный, не хотел платить. Я тогда тянулся еще к светлому, пересел к ним, за Клима заплатил, успокоил. Познакомил их и сам с Климом познакомился.
Но почему-то они в отдельности предпочитают ко мне ходить, каждый со своей правдой, и доказывают ее. Выбрали меня полем своего боя – нет чтобы сражаться между собой.
– Ну сколько тебе сегодня надо? – я подошел. – Сколько?! Ты что-то скромно назвал. Что так? Ведь все равно не отдашь.
– Отдам-м! – Клим промычал.
На одолженные им деньги я не рассчитываю уже. Отдаст, видимо, “товарами и услугами”… но, учитывая место, где он работает, те товары и услуги страшно себе представить! Однако, видно, придется. Дальше неча тянуть!
– Ладно. Пошли. У меня только крупные.
Дантесоведам нынче только крупными платят!
По дороге встречали деревья, обмотанные паутиной, как коконом.
– Тля работает. Скоро все зашнурует! – Клим сказал.
– Ну – ты будешь? – он спросил, отбрасывая пробку.
– Буду! – с отчаянием я произнес. Но – повеяло холодным ветром. Архангел прилетел. Это конец! В руках его газета, словно скрижаль.
– Привет, Боря! – пробормотал я.
– Как ты мог?!
Вопрос непростой. Всегда я крепким пушкинцем был. И сделал немало – ему ли не знать? Но – раскололись они. На правобережцев и левобережцев. В смысле – каким берегом Волги ехал Пушкин из Симбирска на Урал, изучая пугачевщину. Ну прямо стенка на стенку сошлись – там куча диссертаций и там. И одни – исключают другие. А я кинулся мирить! Был, ясное дело, злобно отторгнут, с обеих сторон. Нищенствовал. И тута – дантесоведы. Париж. Прямых докладов я, конечно, не делал… но слушал – кивал.
– Как ты мог?! – повторил архангел. – Я и правобережцам руки не подам. А ты – этим!
Хорошо ему, с его твердостью взглядов. А я – не такой!
– Но они тоже… изучают действительность, – я пробормотал.
– Единственное, что я могу сделать для тебя – положить в больницу! – щедро предложил он. – Только так еще может сохраниться хоть какое-то сочувствие к тебе! Могу обещать, что больница очень хорошая, там работают мои добрые знакомые. Когда я тебе советовал что-то плохое? Ведь я твой друг! А ты давно жалуешься на здоровье. И это закроет на время… злые рты. А я обещаю – там будет сделано все возможное для тебя.
– А невозможное? – усмехнулся я.
Он развел руками: тут даже я бессилен!
Правильная дорога. А там подтянется Клим, с его ритуальными товарами и услугами… Все схвачено у меня!
– А иначе – никак? – вдруг вырвалось.
Он развел руками: “А как?!” Тоже верно. Не возьмут меня – ни левобережцы, ни правобережцы! Это конец.
– Ты пойми – я тоже рискую своим добрым именем. И исключительно ради тебя.
– Спасибо!
Человек, можно сказать, жизнь свою ставит на карту!
– Когда?
Он так повел бровью – мол, не неделю же тянуть? Чужое время тоже нужно ценить.
– Часа, надеюсь, хватит тебе?
– Ты че – уходишь? – спросил Клим.
Пушинки так и липнут к экрану компьютера, тянутся к знаниям и, может быть, даже к творчеству, а мушки – уклоняются. У них на уме что-то свое, хотя странно, что в этой летающей точке где-то размещается еще и ум. Впрочем – и безумие тоже. Одна мошка вдруг стала биться об экран компьютера, рваться в изображенный на мониторе странный летний пейзаж – желая, видимо, стать виртуальной, – но это дается не всем. Я и сам бы хотел туда: таинственный сонный водоем, уходящий вдаль, а на берегу прямо перед твоим носом торчит могучий ветвистый куст алого репейника и рядом хрупкое, словно из спичек, растение с желтенькими цветочками. Тянет туда. Там-то уж точно нет забот! Лечь на пологий зеленый берег и лежать, думая лишь о том, скоро ли пролетит облачко и снова выпрыгнет солнце. Одни лезут в компьютер за знаниями, – а я нашел там тишину и покой.
Странный выполз на стол паук. Говорят – обозначает письмо. Но раньше они были могучие, многоногие, – а этот какой-то убогий, щуплый, и всего три ноги, – но передвигается быстро. Не письмо – а, видимо, имейл, компьютерное послание. Сжатое и убогое. Электронный век! Ну чего там? Говори. Только быстро! Но он убежал.
За окном по блестящей паутине летит солнечный блик, как телеграмма, – и тут же ответ!
На освещенном еще небосклоне вдруг объявилась бледная луна.
– А помнишь, как Настя говорила? – спросила жена. – Нуна!
Еще бы мне не помнить! Стояла на белом подоконнике, толстая, щеки из-за ушей (бабка придерживала ее за спину), а маленькие пальчики ее, сползая, скрипели по запотевшему стеклу. Над соседним домом висела огромная, страшная луна. Что чувствовала маленькая девочка, может, впервые увидевшая такое и еще не умевшая говорить?
– Нуна! – она вдруг показала пальчиком в небо и обернулась, улыбаясь, к нам. Первое ее слово!
– Помнишь, да? – произнесла жена даже радостно. Для нее Настя еще жива. Как можно расстаться с единственным в мире человеком, для которого наша дочь еще жива!
– А помнишь – юбилей тут ее справляли?
Я кивнул. Только для нас еще шесть кирпичей в земле, почти заросшие, – часть той шашлычницы, сделанной тогда.
– А помнишь, – проговорила жена, словно ничего плохого и не было, – тогда мы еще вина не могли достать, мясо замочить, и тогда Настя…
Я кивнул быстро, не дослушав, перебив, – долго не могу!
…Помню, я обмолвился Климу, и он сразу же решительно взялся за гуж, и мы с ним долго шастали с бреднем вдоль берега, выдавливая ногами из дна гнилостные пузыри. В результате в сетке оказались, в начале и в конце, большой рак и маленькая щучка. Помню, как мы явились, мокрые, пьяные, вонючие, но счастливые, и вручили трудовой подарок – рака и щуку!
– А где же лебедь? – засмеялась она.
Остроумная была дочка.
