В. Н. ОЛИН
Странный бал
В прошлом 182* году (я уже сказал, что так путешественник начал рассказ свой) - в прошлом 182* году, вечером, один отставной генерал, человек одинокий, сидел у себя дома. На дворе была глубокая осень, и время, помнится, приближалось уже к Михайловским заморозам. Скука мертвая, да и только! - Сидя на своем турецком диване, на котором лежали в головах три постельных подушки, и раскладывая уже несколько раз и на все манеры гранд-пассианс, генерал бросил наконец карты, зевнул, потянулся, поправил на голове колпак и взял книгу. Новая скука! Пробежать несколько страниц не долго и не трудно, и не в этом дело; но читать, когда читать не хочется, но глядеть в книгу, беспрестанно зевая и когда рябится в глазах не потому, чтобы хотелось спать, но потому что или книга скучна, или просто, как я уже сказал, читать не хочется,- какое ужасное положение для читающего! - Не знаю как вы, а я испытал это несколько раз и поэтому, признаюсь вам, я почти всегда с содроганием принимаюсь за всякую новую книгу.
Что делать? чем заняться? - Гранд-пассианс уже наскучил, книга не читается, лежать не лежится. Генерал, для рассеяния, спросил трубку; но и тут опять горе! Выкурив перед этим уже несколько трубок, он почувствовал от этой последней тошноту; позвонил в колокольчик, спросил стакан холодной воды, чтобы освежить желудок,- пить не хочется! Беда да и только! Одним словом, какое-то враждебное влияние, казалось, окружало его и над ним тяготело.
Прошедшись несколько раз взад и вперед по комнате, генерал снова позвонил в колокольчик.
- Иван! - сказал он вошедшему слуге,- выдь на двор и погляди, какова погода; да смотри, не ветрено ли? Все будет по крайней мере не так душно, как здесь,- продолжал он по уходе слуги и, снявши с головы колпак, повесил его на статуйку Медицийской Венеры, стоявшей у него на подзеркальном столике.
Слуга возвратился с ответом.
- Ну, так дай же мне поскорее одеться,- сказал генерал,- я хочу немного освежить себя воздухом. Мертвая скука!
Казалось, что какая-то таинственная сила невольно увлекала генерала на улицу.
Накинув на себя шинель и нахлобучив фуражку, генерал взял трость и пошел прогуляться. На дворе было уже часов около десяти.
Взявши дорогу, без цели и без намерения, по набережной Фонтанки и сделав несколько шагов, он стал дышать свободнее, освеженный воздухом. Ночь была тихая, но темная: порою выплывал из-за туч месяц, сребря фантастические края их или рассыпая перламутровый блеск по дымчатому их руну, и снова застилался тучами. Генерал шел, шел, шел, все прямо по набережной, и, наконец, поворотив на Чернышев мост к переулку, ведущему к Гостиному двору, пошел другою стороною Фонтанки, пробираясь уже домой. Время приближалось к двенадцати часам, стук экипажей уже изредка прерывал безмолвие ночи; свету в окнах большей части домов уже не было, пешеходы начали встречаться реже и реже, многие из фонарей уже догорали, и самые даже наши гостеприимные Фрины (прибавил, улыбнувшись, путешественник) молились уже дома перед лампадкою.
Ночь в столице поучительна для наблюдателя.
Вдруг, неожиданно, попадается генералу навстречу знакомец его, Вельский, молодой образованный человек. Он был закутан в широкий гишпанский плащ; на голове у него надета была шляпа также с широкими полями, подобная тем, какие носят в Англии квакеры, или, лучше сказать, она скорее походила бы на погребальную, если бы только тулья ее имела форму полусферическую, а не просто обыкновенную.
- Куда, любезнейший? - спросил генерал Вельского, подавая ему руку и остановившись с ним под фонарем на тротуаре набережной.
- В гости,- отвечал Вельский.- А вы, генерал, куда и откуда? Верно из гостей иль театра, или также в гости?
- Нет,- отвечал генерал,- просто прохаживался и возвращаюсь теперь домой.
- Но эти часы,- возразил, улыбнувшись, Вельский,- кажется не пора для прогулки без цели. Верно какое-нибудь пленительное rendez-vous{свидание (фр.) }, генерал… впрочем, быть может, и весьма благоразумное… русый локон - прелестная, стройная ножка, как у подруги первого человека… или голубые глазки, озаренные каким-нибудь из блистающих теперь созвездий… Ха, ха, ха! Это, право, поэзия!… Да и какая ж еще? - Романтическая, генерал!
- Ах . ты повеса! Вечно шутки, да шутки!… Совсем нет, любезнейший! ты ошибаешься: какая-то мертвая скука - хандра не хандра…
- Верно, сплин? - прервал Вельский.
- Не знаю.
- Далее, генерал?
- Выгнала меня из дому. Вот я и пошел прогуляться; и теперь, освежившись воздухом, чувствую, что мне стало гораздо лучше, однако ж еще не совсем.
- Долго ли вы гуляли?
- Да так, часов около двух.
- И вы не устали?
- Нимало.
- Прекрасно! И вы не хотите спать?
- Нисколько.
- Прекрасно. И вы говорите, что вам все еще скучно?
- Да.
- Прекрасно!
- Что за гиль (смута, мятеж) ты городишь, любезнейший? Я право не понимаю, что ты хочешь этим сказать.
- Видите ли вы этот дом? - спросил Вельский и, вынув из-под плаща левую руку, на которой надета была белая лайковая перчатка - обыкновенная бальная принадлежность молодого человека, указывал на одно здание с прекрасным подъездом, у которого горели два кулибинских фонаря, или кенкета, отражая свет на мостовую.- Вот этот самый,- продолжал он,- который изнутри освещен так великолепно и мило?…
Генерал обернулся и в нескольких от себя шагах, в стороне, увидал в самом деле прекрасно освещенный дом, мимо которого, в своей задумчивости, прошел он без всякого внимания. У подъезда стояло несколько экипажей; в окнах третьего этажа горело множество свеч, и, если бы кто-нибудь в это время, с противуположной стороны набережной, взглянул на это здание,- глазам его представилась бы картина прелестная: дом, опрокинутый в воду, отражался в зеркальных зыбях ее с своим освещением, со всеми своими формами и даже с самым цветом стен своих: поэтому-то осенью блистательные иллюминации в Петербурге весьма живописны по набережным; иногда, по временам, раздавалась музыка, сквозь цельные стекла, с разноцветными гардинами, видны были горящие лампы, люстры и канделябры, картины в золотых рамах, бронза, вазы с цветами и проч.; в окнах мелькали иногда, как бы китайские тени, человеческие фигуры,- и вот прекрасный случай сказать с поэтом:
Перед померкшими домамиВдоль сонной улицы рядамиДвойные фонари каретВеселый изливают свет.……По цельным окнам тени ходят,Мелькают профили головИ дам и модных чудаков…и проч., и проч., и проч.
- Прекрасно, прекрасно, генерал! - повторил Вельский, ударив дважды, как бы в утверждение истины слов своих, рукою в руку.
В это самое время снова раздался из дому звук бальной музыки.
- Но что же есть общего,- спросил генерал,- между этой вечеринкой и мною?
- Очень много,- отвечал Вельский,- более, чем между поэзией и музыкой, между желанием и эгоизмом, между идеалом и его отблеском, великим умом и безумием, деньгами и всем на свете,- несравненно более, наконец, чем между Гомером и экзаметром.
- Все это для меня тарабарская грамота, любезнейший! - отвечал генерал,- ровнехонько ничего не понимаю!
- В таком случае я объяснюсь понятнее,- сказал молодой человек, улыбнувшись; но в улыбке его было что-то необыкновенное, странное: одним словом, какое-то фантасмагорическое слияние горькой и грешной насмешки с обыкновенною игрою мускулов.- Вот в чем дело,- продолжал он,- я приглашен на этот бал, или, лучше сказать, на эту дружескую маскерадную вечеринку; хозяин мне хороший приятель; одним словом - все семейство премилое: вам скучно, генерал,- и вот прекрасный случай рассеяться; пойдемте вместе на вечеринку: хозяин и хозяйка вам будут от души рады. Вы найдете там лучшее общество… даже, как я слышал, будут читать стихи… поэзия, разумеется, домашняя; но когда же дружба бывает слишком взыскательна? - Музыка, танцы…
- Но я не танцую, любезнейший! - сказал генерал.
- Бостон, вист…
- Я не играю в карты.
- Молодые девицы с их полувоздушными талиями, которые легко бы могли поколебать добродетель и самого старого анахорета и которых наши новейшие трубадуры, с их феодальными мандорами, верно уподобили бы очаровательным феям, танцующим при луне и чуть-чуть приклоняющим мураву легкими и стройными их ножками; одушевленная кинетозография, излияние сердца, остроты, шутки, игры, живые картины, дипломатика,- одним словом, есть тысяча средств приятно рассеяться на вечеринке, и особливо на такой, какова эта.
- Но я не знаком с хозяином, любезнейший!
- Зато я короткий приятель в доме,- отвечал молодой человек,- член одного семейства; и, как я уже сказал вам, хозяин и хозяйка - люди прекраснейшие - будут более чем рады, генерал, если вы их обяжете вашим посещением.
