П.А.Сарапульцев
Неотвратимость краха европейской модели мультикультурализма с точки зрения психофизиологии
Итак, крах мультикультурализма в Европе официально признали все лидеры ведущих европейских государств: канцлер Германии А. Меркель, президент Франции Николя Саркози и, наконец, премьер-министр Великобритании Дэвид Камерон (1.)
В Европе появление мультикультурализма было обусловлено усилением трудовой миграции в Европу, и на этом этапе представляло собой пусть и не декларируемый официально “консервативный мультикультурализм, настаивающий на социальной изоляции меньшинств от большинства в целях сохранения этнической идентичности тех и других”, то есть “по сути, новые издания национализма и даже расизма” (2).
И если бы на этом всё закончилось, то мультикультурализм появился бы “лишь как исторический эпизод, как проявление кратковременной “обратной волны”, завершающей цикл индустриальной модернизации” (3). Но с приходом к власти лейбористов в Великобритании в 1997-м и правительства СДПГ/Зеленых в 1998 году в ФРГ (21) мультикультурализм превратился в государственную политическую программу, “направленную на гармонизацию отношений между государством и этническими, культурными меньшинствами его составляющими” (4), и стал рассматриваться “как сугубо культурологический принцип, заключающийся в том, что люди разной этничности, религии, рас должны научиться жить бок о бок друг с другом, не отказываясь от своего культурного своеобразия” (3).
Вот только с пониманием культуры возникла большая проблема. Как справедливо подметил Дмитрий Орешкин, человечеству свойственна “привычка уверенно рассуждать о том, чего не видели, в терминах, которые не понимаем…. Мультикультурализм воспринимается как нечто интуитивно-и-так-ясное” (5).
На самом деле “понятие “культура” представляет собой “органическое соединение многих сторон человеческой деятельности” и поэтому “отличается необыкновенной сложностью (6). Даже в самом максимальном обобщении “понимание понятия культуры слагается из трёх составляющих: жизненных ценностей, норм поведения и артефактов”, под которыми понимаются в первую очередь плоды материального производства, созданные и создаваемые человеком. Причём именно “жизненные ценности”, а не одежда, музыка и архитектура “являются основой культуры”, поскольку именно жизненные ценности “отражаются в понятиях Мораль и Нравственность” (7), а, следовательно, и лежат в основе норм поведения. И если речь идёт о возможности межкультурного взаимодействия и особенно взаимопроникновения, то именно мораль всегда определяет характер этих взаимоотношений, поскольку она “возникает раньше других форм общественного сознания,… распространяется на всех членов коллектива” (8) и является основной системой “регулирующей отношения” (9) между людьми, как внутри своего общества, так и при межобщественных контактах. Причём в тех случаях, когда “религия… представляет собой часть культурного комплекса”, то в этом случае “роль базисного элемента” морали и нравственности “выполняет система религиозных ценностей” (10). То есть взаимодействие культур может представлять собой ещё и взаимодействие различных религиозных моралей. Проблемы мультикультурализма в Европе начались с недооценки сложности понятия “культура” и доходящей до абсурда политкорректность европейского общества, которые привели к тому, что в эпоху постмодернизма и неолиберализма “политкорректное слово культура заместила этничность, так же, как раньше этничность заменила собой расу” (11). Эти понятия действительно близки, но далеко не идентичны. При первом взгляде культура действительно входит в понятие этноса, представляющего собой “исторически сложившуюся на территории устойчивую межпоколенную совокупность людей, обладающих… относительно стабильными особенностями культуры (включая язык) и психики, а также сознанием своего единства и отличия от всех других подобных образований” (12). Однако этнос имеет одну особенность, отличающую его от культуры: он не может не противопоставлять себя всем другим коллективам, поскольку члены его обязательно испытывает “неосознанную подсознательную взаимосимпатию” - “комплиментарность” по Л.Н. Гумилёву (13). Причём важно отметить, что сам принцип комплиментарности не относится к числу чисто социальных явлений, а является психофизиологическим феноменом, так как наблюдается не только у людей, но и у животных.
Особенно ярко этот феномен проявляется в момент формирования нового этноса. При этом не играют роли ни разный уровень культуры, ни психологические особенности составляющих его людей, ибо при возникновении новой этнической целостности отсутствует принцип сознательного расчета и стремления к выгоде, поскольку только объединёнными усилиями первому поколению пассионариев удаётся “сломить устоявшиеся взаимоотношения, бытующие в это время в окружающей их среде” (13).
В дальнейшем образовавшийся этнос всегда “будет стремиться воспроизвести жизненный цикл предшествующего”, так как ему “невыгодно принять к с себе человека,.. отличающегося от соседей по быту, обычаям, религии и роду занятий”, поскольку “навыки, полученные в других условиях будут этносу не нужны, а значит, будут неприменимы”. Этот феномен (“традиция” по Л.Н. Гумилеву, “сигнальная наследственность” по М.Е. Лобашеву), заставляет членов этноса с раннего детства усваивать навыки быта, приемы мыслительной деятельности, восприятие предметов искусства, принятое обращение со старшими и отношения между полами, обеспечивая себе тем самым наилучшую адаптацию в своей среде. Именно сочетание феноменов традиции и эндогамии (стабилизирующей состав генофонда изоляции от соседей) Гумилев считал основным фактором создающим устойчивость любого этнического коллектива (13).
Однако самым важным для понимания причины “краха мультикультурализма” является неотвратимость возникновения межэтнических конфликтов между новообразованными и коренными этносами. Причём обычно межэтнические конфликты носят массовый характер, поскольку “защищаемые этнические особенности (язык, быт, вера)… составляют повседневную жизнь каждого члена этноса” и “всегда отличаются высоким накалом эмоций, страстей, проявлением иррациональных сторон человеческой природы”. Но самым печальным является то, что “межэтнические конфликты не имеют окончательного разрешения. Ибо… та степень свободы и самостоятельности, которой удовлетворяется нынешнее поколение этноса, может показаться недостаточной следующему” (14).
Внезапная вспышка межэтнического конфликта может показаться необъяснимой случайностью, но на самом деле причиной вспышки практически всегда является достижение критического уровня противостояния, при котором этнос начинает считать себя “дискриминированным и по социально-экономическим показателям (низкий уровень доходов, преобладание непрестижных профессий, недоступность хорошего образования и т.д.), и по духовным (притесняют религию, ограничивают возможности использования языка, не уважают обычаи и традиции)” (14).
Конечно, если у новообразованного и коренного этноса мораль будет совпадать, то интенсивность межэтнического конфликта будет меньше. Но если взгляды на жизнь и мораль этносов будут существенно отличаться, да ещё основой противостояния между этносами будут глубокие исторические корни, например, обида за колониальное прошлое, то межэтнический конфликт будет не только интенсивным, но и длительным. Подобные по остроте конфликты практически неизбежны, если этносы принадлежат к принципиально различным суперэтносам, тем которые до появления этого термина именовались “цивилизациями”, “культурами” или “мирами” (например: “Исламский мир”, “Западная цивилизация”). Неразрешимость конфликта при столкновении суперэтносов объясняется тем, что любой “суперэтнос не способен к дивергенции” (15). И если в биологии под дивергенцией понимается расхождение признаков и свойств у первоначально близких групп организмов в ходе эволюции (16), то в отношении суперэтноса это значит, что он не способен изменятся в процессе эволюции. Проблема конфликтности новых европейских этносов усугубляется ещё и тем, что политика европейского мультикультурализма “провоцирует сегрегацию групп, порождая искусственные границы между общинами и формируя своего рода гетто на добровольной основе” (5), причём и “сами диаспоры очень рады капсулироваться, замыкаться, создавать такие скромные исламские анклавы внутри Европы” (17). А потому “в замкнутых исламских кварталах Берлина, Лондона или Парижа молодежь имеет значительно меньшие возможности социализации и адаптации к местным условиям, чем их сверстники, живущие вне этих добровольных гетто” (3), что и приводит к “крайне низкому образовательному уровню этих диаспор, их абсолютному отрывы от корневой культуры” (17). Но основной причиной этой постоянной борьбы цивилизаций является несовпадение моральных ценностей (18), ибо, когда сталкиваются моральные суждения из разных нормативных систем, нет оснований для выбора между ними (19). Иначе говоря, как верно подметил политолог А. Мигранян: “Мораль и политика - принципиально разные сферы. В сфере морали недопустимы компромиссы” (9). К несчастью для Европы большинство новобразующихся в ней этносов является составляющей частью Исламского мира и придерживаются мистической морали, а коренные европейские этносы являются создателями и приверженцами либеральной морали. Конечно влияние религиозной морали (в данном случае христианской) сказывается и на формировании Европейской морали, но многовековое сосуществования христианской морали с либеральной моралью и прогрессирующий антиклерикализм западноевропейского общества привели к тому, что служители христианской церкви начали постепенно усваивать идеи либерализма, проникаться духом религиозного модернизма и даже менять своё отношение к принципиальным постулатам христианской морали. В отличии от западного христианства “ислам… это очень ригидная, то есть жесткая религия, которая не трансформируется, не учитывает изменений, которые происходят в мире” (20). Проблема отсутствия толерантности ислама усугубляется тем, что в “настоящее время, в условиях постколониализма, в исламе активизировался “исламский фундаментализм” - течение, декларирующее необходимость возвращения мусульман к строгому соблюдению требований Корана и других, священных для данной религии книг, а также “освобождения мусульманских земель от колонизаторов” (21). Причём “современные виды миграции, как вынужденной, так и добровольной, могут рассматриваться как территориальная экспансия”, поскольку исламские “государства, как правило, оказывают поддержку родственным себе этнокультурным или конфессиональным группам, находящимся на территории другого государства (22). Столь “категорическое отрицание ряда ценностей Запада и склонность к радикальным методам борьбы… дали основание ряду учёных, публицистов и политиков ввести в оборот термин “исламо-фашизм”, который впервые использовал французский писатель и публицист Максим Роденсон, обозначивший им режим революционной исламской диктатуры в Иране после событий 1979 года (23). Причины возникновения этого вида радикального исламизма лучше всего раскрывает Ф. Фукуяма в своей работе “Началась ли история опять? Исламо-фашизм как идеология антиамериканской мировой революции”: “Социологически, причины этого вид радикального исламизма не могут сильно отличаться от тех, которые привели в движение европейский фашизм в начале XX века. В исламском мире большая часть населения в предыдущем поколении была связана с традиционной деревенской или племенной жизнью. Эти люди прошли процесс урбанизации и оказались под влиянием более абстрактной формы ислама, которая зовет их обратно к более чистой версии религии, так же как экстремистский германский национализм пытался воскресить мифическую давно забытую расовую идентичность. Эта новая форма радикального ислама чрезвычайно привлекательна, потому что претендует на объяснение культурной дезориентации, которая вызывается процессом модернизации…
