Владислав БАХРЕВСКИЙ
Отрочество Ивана Санина
Повесть
ЗЕМЛЯНИЧНЫЕ ГОРЫ
Вышел со двора — и на горах.
А горы все земляничные. Ягоды у самых ног, но Ваня не кидается срывать, набирать, лакомиться. Как можно такое диво порушить?
Много ли убудет от горсти сорванных ягод? Убудет! Алые, благоуханные огоньки хвалят Господа. Всякая земляничка — творение Божие.
Горы, где полого, где круто сбегают в пойму речки Лакныш.
Травы уж такие зелёные, такие счастливые, словно дождались глаз твоих и вздохнули благодарно. От радости душа белая, как белый свет. Вот и солнце белое. До того белое — посмотреть на него невозможно.
А как же хорошо, как тревожно рекой пахнет! Вольный дух текучих вод сильнее земляничного.
На другом берегу реки — терем. В тереме соседи живут, дворяне Кутузовы. У Кутузовых сын, Ванин сверстник — Борятя, а сам Ваня — дворянин Иван Санин. Иван Иванович, потому что батюшка — Иван.
— Ванечка! Ягодок покушай! — нянька держит перед барчонком пригоршню отборных, наливных…
— Сам! — Ванечка сердито хмурит брови. Нянька с мысли сбила. Не додумал важное, вот только что?
Дом, сад, церковь. Село Язвищи. Язвищи — поместье Саниных. Родовое.
Вон о чём думалось! Село и барский дом стоят на горе, а на самом-то деле на равнине.
Ваня поднимает глаза к небу. Ни облачка, ни перышка. Синева бездонная. За этой синевой, на небесной горе, выше которой не бывает, — Дом Господа. Возле Дома Господа райский сад. И возле их дома сад, яблоневый.
Видят ли святые люди, что там, за синевою? Спросить бы у дедушки Григория, он теперь инок Герасим. Но дедушка в лесу живёт, в монастыре.
— Ванечка, ягодки ждамши тебя истомились!
Ваня берёт ягоду. Одну, но вся земляничная гора теперь в нём. Сам он — частица горы, поймы, речки, солнца, неба.
Чудо у Бога. Утвердить бы чудо и на земле. Пусть будет с ним, с Иваном Саниным, с доброй нянькой Пелагеей, с матушкой, с батюшкой, с Борятей Кутузовым.
Ваня осеняет себя крестным знамением и ликует: крепче печати нету!
НАШЕСТВИЕ
Стучит, стучит сердечко. Семья Саниных идёт в церковь, в Дом Бога. Трое маленьких на руках нянюшек, но даже малые в праздничном платье. У Бога, в Доме Его, — праздник на все времена.
Нынче молятся иконе Богородицы «Нерушимая Стена». В сердце Вани любовь и великое изумление. В этот самый час, в этот самый миг во всех соборах, во всех церквях, да и в часовенках — сколько их на русской-то земле! — поют едино.
— «И ты, Владычице, не напрасно именуемая Нерушимой Стеной, будь для всех враждующих против меня и замышляющих пакостное творити мне, воистину некоей преградой и Нерушимой стеной, ограждающей меня от всякого зла и тяжких обстояний».
Ваня поёт молитву, следуя за отцом, голос Ивана Григорьевича чудо как хорош, ведёт за собой и певцов клироса, и всех прихожан. У матушки пение серебряное, придвигает к себе старшего сына, и у Вани из глаз — слёзы. Его душа устремляется к алтарю. Все души в храме, крестьянские, господские, причта, нищей братии сливаются над престолом — и теперь это одна пресветлая душа православного народа. Ваня спиной чувствует Нерушимую стену. Она то же, что крылья у ангелов.
А поутру гонец из Москвы: на коня садись, дворянин Санин! С оружием. В Суздаль поспешай. Казанская орда хана Улу Махмета Владимирскую землю грабит.
Матушка ни слезинки не уронила. Взяла в Красном углу икону Спаса, и все Санины приложились к святому Образу.
— Храни, Господи, в походе и в сражениях отца детей моих, мужа моего, защитника дома и жизни.
Иван Григорьевич с двумя слугами, все верхами с запасным боевым конём, с гружёным доспехами, оружием, едой выехали за ворота, и дом радостной жизни тотчас стал домом тихого ожидания.
Матушка нищих в тот день кормила. Нищие по земле русской из конца в конец ходят, всё знают.
Ваня с нищими за столом сидел, из одного горшка щи хлебал, много чего услышал про хана Улу Махмета.
— За грехи наслал Господь яко саранчу — орду казанскую! — говорил крошечный, но с бородой до колен старичок, посаженный нищими во главе стола. — Саранча — осьмая казнь фараона египетского.
— За что нас казнить? — смиренным голосом, не поднимая глаз от ложки, молвила нищенка, — Я в Киеве была, в Литовской земле, в самих Карелах! Наш народ у Бога не срамнее других. Наш народ тише, а жизнь у него горше.
— За митрополита Исидора терпим! — сказал сурово маленький старичок. — Исидор-еретик продал православную Русь Папе римскому. На красную мантию польстился. Он теперича кардинал!
— Исидор — сатанинский хвост. А народ-то причём? Ты Христа не продавал, я не продавала. На отрока погляди! — нищенка указала на Ваню. — Экий ясный свет в его глазках. За что малых детей наказывать?
— За что, спрашиваешь? — осерчал старичок, — Князь Дмитрий Иванович Донской — меч и щит Московского царства — пятьдесят лет тому отошёл ко Господу, и все полвека сыновья да внуки воистину великого князя смертным боем дерутся друг с другом. Города грабят, церкви жгут!
— Грех ровесник Адаму и Еве! Молимся плохо, — сказал нищий с удивительным радостным лицом и тоже на Ваню показал, — на них упование! На детскую молитву. Без детских молитв давно бы окочурились. Наша Русь — древняя, а до сих пор — дитя. Ты, отроче, помолись за нас!
Нищий встал, отёр бороду, трижды поклонился Ване.
— Зачем отрока смущаешь? — насупился старичок. — Лучше расскажи нам, откуда он взялся, татарский Навуходоносор? Ты ведь сам был пленником казанского хана!
— А как же! — просиял щеками, глазами. — Всё претерпел!.. Я у батюшки Макария, игумена обители Желтоводской, в истопниках подвизался. Послушание у меня такое было. Я дровокол не из худших!
— Ты о хане расскажи!
— Хана Улу Махмета видел, вот как тебя. Золотых халатов не носит. А глаза у него — как две стрелы. Глянет — и ты уже раб.
— Не мудрствуй, говори, что знаешь о вороге.
— Что знаю? Золотая Орда. У ордынских царевичей жизнь переменчивая. Улу Махмет — внучок грозного Тохтамыша. Посадили его на трон, а ему показалось мало быть хозяином в Сарае. Пять лет бился за Узбекский улус, а потерял всё своё царство. Изгоем скитался. Навёл на татар литовские полки, его отец хан Джеляль был другом Витовта. Вернул себе царство, да ненадолго. Убежал в Крым, в Крыму ханствовал. Был другом турецкого султана Мурада. Да токмо власть многим всласть, и в Крыму Махметку с ханской кошмы ссадили.
Ваня дышать перестал, не пропустить бы что. Сколько нищие-то знают! А радостный всё веселился.
— Думаете, куда наладился ордынский царь из Крыма? Московскому князю служить. Белев себе испрашивал. Города не трогал, в юртах жил, в шалашах. А зима в тот год уродилась морозная. Улу Махмет за тепло готов был верной дружбой платить, но Василию Васильевичу хан был приятелем, когда в Сарае сидел. Вместо привета послал на татар Шемяку с большим войском. Шемяка и есть Шемяка. По дороге русские сёла пограбил. Улу Махмет ну никак войны не хотел. На коленях, на паперти молил русского Бога о благодати. Обещал Шемяке накрепко: как вернёт себе власть в Сарае, в тот же день освободит Русь от дани, будет ей вечным другом.
— Господи! — ахнула нищенка. — Хороший, знать, человек, татарин-то!
— Улу Махмет — слову верный. Да только князь Василий был далеко, а Шемяка позарился на золото. Был слух, хан увёз казну Золотой Орды. А войска у хана — трёх тысяч не было. Чего золотишком не поживиться. Шемяка под рукой имел сорок тысяч!
— Господи! Господи! — пожалела хана нищенка.
— Бог правду видит! — засмеялся весёлый рассказчик. — Побил хан Шемяку. Но в Белеве не долго сидел. Переждал зиму и ушёл на Волгу. Казань построил. А за обиды уже через год отомстил Москве.
— Это мы помним! — сказала братия. — Хан Москву десять дней в осаде держал. Кремля не взял, но город сжёг.
— А на обратной дороге, — прозвенел колокольчиком рассказчик, — Желтоводский монастырь батюшки Макария под корень разорил! Крестьян да монахов в Казань увёл!
— Чего же ты всё радуешься? — изумились нищие. Рассказчик снова засмеялся.
— Живой! Не съел меня татарин. А батюшку Макария хан возлюбил. Я сам видел, как они по саду гуляли. Улу Махмет недолго держал нас в плену. Четыре сотни людей отпустил домой с батюшкой. Но слово взял: не селиться на Жёлтых водах. Сказал батюшке: * Земля нижегородская отныне — улус Аллаха! Русь велика, найди себе, старче, иное место для молитвы. Сокровенное».
— Тебя послушать: хан — золото! — старичок ладонью по столу хлопнул в сердцах.
— Велика беда казанская, — сказала братия. — Ох, велика! Татары рязанскую землю пограбили, мордовскую. Хан в Нижнем Новгороде теперь сидит. На Владимир глазами разбежался.
Нищие поворотились к Ване.
