Анна Лавриненко
Восемь дней до рассвета
Повесть
I
Это произошло со мной в 1998 году. А может быть, это был 1999-й? Я совсем этого не помню… Проще говоря, это было “в таком-то” году, а в каком – не важно. Иногда время кажется застывшим, – не замечаешь, есть ли оно вообще. Один день сменяется другим, месяц приходит за месяцем, никогда не меняя своего порядка: за октябрем ноябрь, а за маем июнь. Год, другой, третий – все они, как один, кажутся серыми и незаметными, словно мыши, бегающие по подвалам. Остаются только воспоминания: память хранит их, оставляя себе лишь ощущения, запахи, цвета. Иногда в голове всплывает что-то: строчки песен, названия фильмов, имена популярных в то время актеров, заголовки книг и даже реклама, и тогда приходит уверенность, что те события действительно были.
Любую историю можно начать так: назвать цифру и все. Как будто цифра имеет значение. Для мировой истории, может быть, и имеет: 1812,
1945… Но только не для меня. Мои собственные даты, моя собственная история стерлись из памяти, как будто кто-то хорошенько поработал ластиком. Для меня то время определилось вовсе не цифрой, отмеченной в календаре красной ручкой, а длинной дорогой, уходящей куда-то на запад, асфальтом, и запахом, который от него исходит, когда он медленно плавится на солнце. Иногда летом или в самом конце весны этот запах бьет в нос, и голова начинает кружиться. Я вдруг застываю на месте как вкопанная и оказываюсь вовсе не по пути домой или на работу, а в другом измерении, и ясно вижу перед глазами наш автомобиль. Давно не новый, грязно-белого цвета, с царапиной на правой передней дверце. Не какая-нибудь навороченная иномарка, а
“наша”, обыкновенная “девятка”…
Представьте: я сижу, высунув руку в окно, иногда – буквально на секунду – высовываю туда голову, и ветер обдувает меня, треплет волосы, играет ими, как котенок с мячиком на резинке: они попадают в глаза, в рот, и я уже ничего не вижу перед собой. Очень жарко для начала лета, но ветер уносит жару сразу же, и я толком не успеваю почувствовать ее. Мне хорошо. Я скидываю летние тапочки с открытой пяткой и ноги поджимаю под себя. Иногда хочется и их высунуть из окошка.
Исподтишка наблюдаю, как он ведет машину. Такой смешной; впрочем, он всегда смешной. Всегда какой-то нелепый. А в машине эта его природная нелепость заметна еще больше. Он кажется маленьким мальчиком, который без спросу забрался за руль папиного джипа и теперь не знает, что с ним делать. Он тоже посматривает на меня и улыбается.
– Забавляешься… ну, ничего, ничего, скоро ты сядешь за руль, и тогда я буду забавляться и шутить.
Я смеюсь и ничего не отвечаю.
Машина едет не быстро и не медленно: он всегда водит так, что даже не замечаешь дороги, по которой едешь. И очень аккуратно, в отличие от меня. Я же гоняю быстро. Ничего не боюсь.
Это первый день пути. Может, где потом я и буду сбиваться в хронологии и путаться в событиях и разговорах, но первый день я запомнила отчетливее всего. Во всех мелких деталях и ощущениях. Хуже помню, быть может, – самый последний, да он и прошел как в тумане.
Но первый стал настоящим подарком. За еще один такой день я отдала бы полжизни. Моей, теперешней.
…Мы выехали рано утром, когда все еще спали. Когда спал не только наш маленький городок, наши родители, но и сама дорога. Только вот солнце уже начинало пробуждаться и сладко потягиваться где-то на востоке, улыбаясь нам, первым путникам…
Радостные и счастливые, мы едем навстречу ветру, и нам кажется, что теперь так будет всегда. Что если ехать вот так вот, забыв обо всем на свете, отрешившись от прошлой жизни, не думая о будущей, то всегда все будет хорошо.
– Ничего-о-о на свете лучше не-е-е-ту… – затягивает он, подражая чьему-то голосу, не могу понять чьему, смеюсь от счастья, оттого, что ему в голову пришла эта песня…
– Чем бродить друзьям по белу све-е-е-ту… – подхватываю я…
– На-а-а-м любые дороги доро-о-о-ги… – и мы оба резко замолкаем.
– Эээ… а что там дальше? – спрашивает он.
– Думала, ты знаешь…
– Ммм… так и вертится на языке…
– Кажется, что-то там про тревоги…
– Может, так: не-е-е страшны на-а-а-м…та-та-та трево-о-оги…нет, не так…
– Вот и у меня из головы вылетело…
Мы мучаемся еще, наверное, с полчаса, вспоминая, как же дальше поется песня “Бременских музыкантов”, но, в конце концов, плюем на это и решаем петь только первые три строчки.
…Мы познакомились, когда нам было шестнадцать. Мы учились в соседних школах и ни с кем не дружили. Мы не были ни красивыми, ни богатыми, ни клевыми. Мы были незаметными и одинокими. Я думаю, именно эта схожесть и притянула нас друг к другу. Отличайся мы хоть в чем-нибудь, будь у него или у меня друзья, вряд ли бы мы стали даже общаться. С такими, как я, не общались, не общались и с такими, как он.
В тот день, когда мы познакомились, я не пошла в школу. Не потому, что была двоечницей или прогульщицей, а потому, что мне там нечего было делать. Я ненавидела ее, учителей, одноклассников. До тошноты.
Я ненавидела их за то, что они ненавидели меня. Не знаю, почему они выбрали именно меня… Наверное, потому, что всегда надо кого-то ненавидеть. Во всех школах, я думаю, так. А если не ненавидеть, то хотя бы презирать. Если подумать, то ненавидеть – это даже лучше, чем презирать. А меня в моей школе презирали, а не ненавидели. Меня ненавидеть было не за что, а вот презирать, – думаю, они такие причины нашли без труда.
Я честно пыталась подружиться с девчонками из моего класса: не потому, что мне очень уж хотелось, а потому, что так было надо. Но у меня ничего не получалось. Девчонки, конечно, не грубили мне открыто, вежливо, без тени улыбки, отвечали на мои вопросы, но никогда не давали списать, или денег взаймы, или чего-то еще в этом роде. Они собирались стайками и обсуждали какого-нибудь бедолагу из параллельного класса или листали под столами идиотские журналы, типа
“Cool”, который я просто не переваривала. Меня они в свои компании никогда не брали. Я и не навязывалась. Я понимала, что я изгой в своей собственной школе. Конечно, они не издевались надо мной, как, к примеру, над бедной девочкой Кэрри из романа Стивена Кинга, – не знаю почему, может, боялись (хотя я и не обладала ее способностями), а может, им было все равно. Может, мне еще очень повезло попасть в такую школу, где всем все равно…
В тот день я села на лавочке, с которой открывался вид на футбольное поле, и закурила: я собиралась повернуть домой и лечь спать. В этот момент ко мне и подошел он. Маленького роста, худенький и совсем некрасивый. Что в нем было некрасивого? Да все! Слишком большой нос, маленькие глаза, почти черного цвета, тонкие незаметные губы. А еще бледный, как Вилле Валло. Но Вилле Валло – рок-звезда, и он может выглядеть, как хочет, а этому мальчику такая бледность была крайне противопоказанна. Девчонки обычно в таких не влюбляются (в то время
Вилле Валло и не был так известен, и по его ужасающей бледности и худобе не сходила с ума добрая половина девчонок-тинейджеров).
– Сигаретки, не найдется? – спросил он.
Я протянула ему пачку. Все свои карманные деньги я тратила на сигареты – лучше не буду обедать, но курить дешевые сигареты ни за что в жизни не стану!
– Ух, ты, “Парламент”! – он с наслаждением затянулся. Курил он давно, – я знала это, потому что точно так же, с таким же наслаждением, затягивалась сигаретой после некоторого перерыва.
– А ты где учишься? В восьмой? – спросил он.
– Угу.
– А что не на уроках?
– Не хочу… А ты? Из лицея?
– Оттуда…
Я отвернулась, скорчив гримасу. Я ненавидела лицей еще больше, чем свою школу. В лицее училась вся элита нашего города, то есть богатые дети богатых родителей. Они были красивыми, ухоженными, хорошо одетыми, они никогда не знали никаких проблем. Летом они ездили на море, а зимой в Египет или Испанию. Лицей считался очень престижным заведением: не так-то просто было туда попасть, да я и не стремилась к этому.
– За что ты его не любишь? – удивился он.
– Все вы там снобы.
– Неправда. Я не сноб.
– А как же ты туда попал?
– А я слишком умный… – ответил он с таким серьезным видом, что я не могла не рассмеяться. Он застенчиво улыбнулся, обрадовавшись, что сумел развеселить меня.
Мы просидели на лавочке почти весь день: курили и разговаривали. С ним было весело. Или мне так казалось, потому что впервые меня воспринимали как живого человека, а не как нечто, не имеющее ни слуха, ни голоса, ни вообще каких-либо других чувств. Оказалось, что разговаривать не только с самой собой очень даже интересно. Сама с собой ты всегда соглашаешься, на какую бы тему ни шла беседа, сам себе ты всегда кажешься самым умным и самым интересным собеседником.
Но вдруг оказалось, что бывает еще интереснее. С другими. Людьми.
А потом он рассказал мне. Рассказал, что такой же, как и я. То есть, конечно, он не давал такого определения, но я сразу поняла, о чем он. В лицее его так же не любили, как и меня в моей школе. Он был не таким, как они, и почти ни с кем не общался. Он был ни настолько богатым, ни настолько симпатичным, ни настолько остроумным, в общем, не таким снобом. В своем мире он был изгоем, таким же, как и я – в своем.
