Грэм Грин
Последний шанс мистера Ливера
Мистер Ливер стукнулся головой о потолок и чертыхнулся. Наверху хранили рис, и с наступлением темноты там забегали крысы. Рис сыпался через щели и перекрытия прямо ему на лысину, на его старомодный чемодан, на ящики с консервами, на квадратную коробку, в которой он держал лекарства. Бой уже приготовил ему походную койку с москитной сеткой, а снаружи, в горячей и влажной темноте, расставил складной стол и стул. Островерхие, крытые пальмовыми листьями хижины тянулись до самого леса, и от порога к порогу переходила женщина, разнося тлеющие угли. Их отблеск освещал ее старое лицо, обвисшие груди, изуродованное болезнями тело, покрытое татуировкой.
Мистеру Ливеру казалось невероятным, что еще пять недель назад он был в Лондоне.
Он не мог выпрямиться во весь рост и, опершись руками о пол, опустился на колени прямо в пыль, потом открыл свой чемодан, достал оттуда фотографию жены и поставил ее на ящик с провизией, вынул блокнот и химический карандаш. От жары карандаш размягчился, и на пижаме остались лиловатые пятна. Увидев в свете фонаря огромных рыжих тараканов, густо облепивших глиняную стену хижины, мистер Ливер тщательно закрыл чемодан. За десять дней он уже успел убедиться, что они способны изгрызть все, что угодно: носки, рубашки, шнурки, продетые в туфли.
Мистер Ливер вышел из хижины; о фонарь бились мотыльки, но москитов не было — со дня приезда ему еще ни разу не довелось увидеть или услышать хотя бы одного. Он сел в круг света, отбрасываемого фонарем, чувствуя, что за ним внимательно следят. Африканцы сидели на корточках около своих хижин и наблюдали за ним; они проявляли дружелюбие и интерес, их занимало все, что он делал...
«Дорогая моя Эмили, — писал он, — дело наконец пошло на лад. Это письмо я отправлю тебе с носильщиком, когда обнаружу Дэвидсона. У меня все прекрасно. Разумеется, здесь все несколько необычно. Береги себя, родная, и не волнуйся».
— Масса[1], покупай птичка, — сказал повар мистера Ливера, неожиданно вынырнув между хижинами. В руках у него бился тощий цыпленок.
— Ну что ж, — сказал мистер Ливер, — я ведь дал тебе шиллинг, верно?
— Они не брать. Лесной люди плохой, — ответил повар.
— Почему не берут? Деньги хорошие.
— Они хотят деньги с королем, — объяснил повар, возвращая шиллинг с изображением королевы Виктории[2].
Мистеру Ливеру пришлось встать, войти в хижину, отыскать ощупью шкатулку с деньгами, перебрать кучу мелочи фунтов на двадцать. Тут покоя не жди.
Он понял это очень быстро. Ему приходилось всячески экономить. Вся поездка была риском, отчаянно его пугавшим; нанять еще носильщиков, чтобы его несли в гамаке, было ему не по средствам. После семичасового перехода, вконец измученный, он добирался до деревни, названия которой не знал, но и тут не мог ни минуты посидеть спокойно. Он должен был здороваться за руку с вождем, подыскивать себе хижину, принимать в подарок пальмовое вино, пить которое не решался, покупать рис и пальмовое масло для носильщиков, раздавать им английскую соль и аспирин, смазывать им ссадины йодом. Они не оставляли его в покое даже на пять минут, пока он не ложился спать. Но тут начинали возню крысы; стоило погасить свет, как они скатывались по стенам, словно струи воды, и устраивали скачки между ящиками.
«Слишком я стар для этого, слишком стар», — думал мистер Ливер, продолжая водить химическим карандашом по отсыревшей бумаге:
«Дэвидсона я надеюсь найти завтра. Если найду, то, вероятно, буду дома почти одновременно с этим письмом. Прошу тебя, родная, не экономь на молоке и портере, а если почувствуешь себя плохо, пригласи врача. Мы с тобой поедем отдохнуть — тебе так нужно отдохнуть...»
И, глядя вдаль, туда, где кончались хижины, черные лица, банановые пальмы и начинался лес, откуда он вышел и куда снова углубится завтра, он подумал: «В Истборн[3]. В Истборне она прекрасно поправится». И снова повторил единственную ложь, на которую он был способен перед Эмили, ложь утешительную:
«Я должен получить не меньше трехсот фунтов комиссионных и все то, что здесь потрачу».
Однако мистер Ливер не привык продавать горное оборудование в таких местах; тридцать лет занимался он этим делом, изъездил вдоль и поперек всю Европу и Соединенные Штаты, но такого еще никогда не видел. Ему слышно было, как в хижине капает вода, просачиваясь через фильтр, и кто-то где-то что-то наигрывает (он был так подавлен, что не мог подобрать даже самых простых слов) — что-то монотонное, грустное, поверхностное, и тихое позванивание пальмовых волокон словно говорило о том, что счастья нет, но это не так уж важно, ведь все равно ничто на свете не изменится.
«Береги себя, Эмили», — снова повторил он. Это было почти единственное, что он был в силах ей написать; не мог же он рассказывать о заброшенных крутых и узких тропках, о змеях, разбегавшихся с тихим шипением, как язычки пламени, о крысах, о пыли, о нагих, изуродованных болезнью телах. Зрелище наготы нестерпимо ему надоело. «Не забывай...» — написал он снова.
— Вождь! — шепнул бой.
— Спроси его, — сказал он бою, — не проходил ли здесь недавно белый человек. Спроси, не копал ли белый человек ямы. Черт возьми! — взорвался вдруг мистер Ливер, и пот выступил у него на лысине и на руках. — Спроси его, видел ли он Дэвидсона?
— Дэвидсона?
— Вот черт! — сказал мистер Ливер. — Ведь ты же знаешь, кто это. Белый человек, которого я ищу.
— Белый человек?
— А ты как думаешь, зачем я сюда приехал, а? Белый человек? Еще спрашиваешь! Ну да, за белым человеком. Не на поправку же я сюда прибыл!
Стоявшая рядом корова отрыгнула и стала тереться рогами о стену хижины, потом между ним и вождем протиснулись две козы и перевернули миски с нарубленным мясом...
Он подумал: «Если бы это не был последний мой шанс, я бы сдался». Ему было так трудно с ними и вдруг потянуло к белому человеку (конечно, не к Дэвидсону: с Дэвидсоном он не осмелился бы говорить об этом), которому он мог бы рассказать, в какое отчаянное положение попал. Несправедливо это, чтобы после тридцати лет работы человек вынужден был ходить от двери к двери в поисках заработка. Он был хороший коммивояжер, он многих сделал богатыми, и рекомендации у него отличные, но мир уже совсем не тот, что в дни его молодости. Он не был из породы «обтекаемых», отнюдь нет. Уже десять лет он жил на покое, когда кризис поглотил все его сбережения.
И вот мистер Ливер стал ходить взад и вперед по Виктория-стрит, показывая свои рекомендации. Многие знали его, угощали сигаретами, дружески над ним посмеивались за то, что он вздумал снова идти работать — это в его-то возрасте («Что-то не сидится мне дома. Старый боевой конь, знаете ли...»), — перебрасывались с ним на ходу шутками, а потом вечером возвращались к себе в Мэйденхед в вагоне первого класса, всю дорогу молчали, подавленные этим напоминанием о старости и нищете, и размышляли о том, что времена теперь тяжелые и что вот у бедняги, должно быть, больная жена.
Но в одной обшарпанной маленькой конторе близ Линденхолл-стрит мистеру Ливеру улыбнулось счастье. Именовала себя эта контора машиностроительной фирмой, но состояла всего из двух комнат, одной машинистки — девицы с золотыми зубами — и мистера Лукаса, тощего, чахлого субъекта с подергивающимся веком.
На протяжении всей беседы это веко подпрыгивало перед глазами мистера Ливера. Никогда еще мистер Ливер не падал так низко.
Но мистер Лукас произвел на него впечатление своей благоразумной откровенностью. Он сразу же «выложил карты на стол». Денег у него нет, зато есть перспективы. Он заполучил один патент. Речь идет о дробилке новой конструкции. Дело прибыльное. Но, разумеется, крупные тресты не станут сейчас менять оборудование. Времена тяжелые. Начинать придется там, где затевается новое дело, и вот тут-то, да, именно тут в жизнь мистера Ливера вошел и этот вождь, и миски с нарубленным мясом, и назойливое любопытство, и крысы, и жара. «Они называют себя республикой», — сказал мистер Лукас. На этот счет он ничего сообщить не может... Во всяком случае, агенты бельгийской компании сумели пробраться через границу и захватить концессию — золото и алмазы. Он может сообщить мистеру Ливеру строго конфиденциально, что трест сам напуган тем, что ему удалось обнаружить. И вот теперь предприимчивый человек мог бы туда пробраться (мистеру Лукасу нравилось слово «пробраться» — от этого все начинало казаться таинственным и легко исполнимым) и предложить им дробилку новой конструкции; это сэкономит компании многие тысячи, когда начнутся разработки, и она отвалит жирные комиссионные, и вот тогда, после столь удачного начала... Да тут они все смогут нажить состояние!
— Но разве нельзя договориться обо всем в Европе?
Тик-так — дергалось веко мистера Лукаса.
