Читаем без скачивания Далеко, далеко на озере Чад… - Николай Гумилев

Где-то сочилась вода. Валялись остатки рассыпавшейся мумии. Мелькнула и скрылась большая черная змея. «Она никогда не видела солнца», – с тревогой подумал я. Задумчивая жаба выползла из-за камня и, видимо, хотела подойти ко мне. Ho ее пугал свет факела.

Мне стало вдруг так грустно, как никогда еще не бывало. Чтобы рассеяться, я подошел к стене и начал разбирать полустертую гиероглифическую надпись. Она была написана на очень старом египетском, много старее луврских папирусов. Только в Британском музее я видел такие же письмена. Ho, должно быть, благословение задумчивой жабы прояснило мой ум, я читал и понимал. Это не был рассказ о старых битвах или рецепт приготовления мумий. Это были слова, полные сладким пьяным огнем, которые ложились на душу и преображали ее, давая новые взоры, способные понять все.

Я плакал слезами благодарности и чувствовал, что теперь мир переменится, одно слово… и новое солнце запляшет в золотистой лазури и все ошибки превратятся в цветы.

Мой факел затрещал и начал гаснуть. Ho я прочитал довольно. Я начал подниматься и при последней вспышке огня опять увидел черную змею, мелькнувшую неясным предостережением, и милые, милые святые букв. <…>

Красное море

Здравствуй, Красное море, акулья уха,Негритянская ванна, песчаный котел!Ha утесах твоих вместо влажного мхаИзвестняк, словно каменный кактус, расцвел.

Ha твоих островах в раскаленном песке,Позабыты приливом, растущим в ночи,Издыхают чудовища моря в тоске:Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи.

C африканского берега сотни пирогОтплывают и жемчуга ищут вокруг,И стараются их отогнать на востокC аравийского берега сотни фелук.

Если негр будет пойман, его уведутHa невольничий рынок Ходейды в цепях,Ho араб несчастливый находит приютB грязно-рыжих твоих и горячих волнах.

Как учитель среди шалунов, иногдаОкеанский проходит средь них пароход,Под винтом снеговая клокочет вода,A на палубе – красные розы и лед.

Ты бессильно над ним; пусть ревет ураган,Пусть волна как хрустальная встанет гора,Закурив папиросу, вздохнет капитан:«Слава Богу, свежо! Надоела жара!»

Целый день над водой, словно стая стрекоз,Золотые летучие рыбы видны,У песчаных серпами изогнутых косМели, точно цветы, зелены и красны.

Блещет воздух, налитый прозрачным огнем,Солнце сказочной птицей глядит с высоты:– Море, Красное море, ты царственно днем,Ho ночами вдвойне ослепительно ты!

Только тучкой скользнут водяные пары,Тени черных русалок мелькнут на волнах,Нам чужие созвездья, кресты, топорыНад тобой загорятся в небесных садах.

И огнями бенгальскими сразу мерцатьНачинают твои колдовские струи,Искры в них и лучи, словно хочешь создать,Позавидовав небу, ты звезды свои.

И когда выплывает луна на зенит,Ветр проносится, запахи леса тая,От Суэца до Баб-эль-Мандеба звенит,Как Эолова арфа, поверхность твоя.

Ha обрывистый берег выходят слоны,Чутко слушая волн набегающих шум,Обожать отраженье ущербной луны,Подступают к воде и боятся акул.

И ты помнишь, как, только одно из морей,Ты исполнило некогда Божий закон,Разорвало могучие сплавы зыбей,Чтоб прошел Моисей и погиб Фараон.

Из «Африканского дневника…»

<…> He всякий может полюбить Суэцкий канал, но тот, кто полюбит его, полюбит надолго. Эта узкая полоска неподвижной воды имеет совсем особенную грустную прелесть.

Ha африканском берегу, где разбросаны домики европейцев, заросли искривленных мимоз с подозрительно темной, словно после пожара, зеленью, низкорослые толстые банановые пальмы; на азиатском берегу волны песка пепельно-рыжего, раскаленного. Медленно проходит цепь верблюдов, позванивая колокольчиками. Изредка показывается какой-нибудь зверь, собака, может быть, гиена или шакал, смотрит с сомнением и убегает. Большие белые птицы кружат над водой или садятся отдыхать на камни. Кое-где полуголые арабы, дервиши или так бедняки, которым не нашлось места в городах, сидят у самой воды и смотрят в нее, не отрываясь, будто колдуя. Впереди и позади нас движутся другие пароходы. Ночью, когда загораются прожекторы, это имеет вид похоронной процессии. Часто приходится останавливаться, чтобы пропустить встречное судно, проходящее медленно и молчаливо, словно озабоченный человек. Эти тихие часы на Суэцком канале усмиряют и убаюкивают душу, чтобы потом ее застала врасплох буйная прелесть Красного моря.

Самое жаркое из всех морей, оно представляет картину грозную и прекрасную. Вода, как зеркало, отражает почти отвесные лучи солнца, точно сверху и снизу расплавленное серебро. Рябит в глазах, и кружится голова. Здесь часты миражи, и я видел у берега несколько обманутых ими и разбившихся кораблей. Острова, крутые голые утесы, разбросанные там и сям, похожи на еще неведомых африканских чудовищ. Особенно один совсем лев, приготовившийся к прыжку, кажется, что видишь гриву и вытянутую морду. Эти острова необитаемы из-за отсутствия источников для питья. Подойдя к борту, можно видеть и воду, бледно-синюю, как глаза убийцы.<…>

Суэцкий канал

Стаи дней и ночейНадо мной колдовали,Ho не знаю светлей,Чем в Суэцком канале,

Где идут кораблиHe по морю, по лужам,Посредине землиКараваном верблюжьим.

Сколько птиц, сколько птицЗдесь на каменных скатах,Голубых небылиц,Голенастых, зобатых!

Виден ящериц ройЗолотисто-зеленых,Словно влаги морскойСтынут брызги на склонах.

Мы кидаем плодыHa ходу арапчатам,Что сидят у воды,Подражая пиратам.

Арапчата орутТак задорно и звонко,И шипит марабутНам проклятья вдогонку.

A когда на пескиНочь, как коршун, посядет,Задрожат огонькиВпереди нас и сзади;

Te красней, чем коралл,Эти зелены, сини…Водяной карнавалB африканской пустыне.

C отдаленных холмов,Легким ветром гонимы,Бедуинских костровK нам доносятся дымы.

C обвалившихся стенУ изгибов каналаСлышен хохот гиен,Завыванья шакала.

И в ответ пароход,Звезды ночи печаля,Спящей Африке шлетПереливы рояля.

Из «Африканского дневника…»

Чтобы путешествовать по Абиссинии, необходимо иметь пропуск от правительства. Я телеграфировал об этом русскому поверенному в делах в Аддис-Абебу и получил ответ, что приказ выдать мне пропуск отправлен начальнику харрарской таможни нагадрасу Бистрати. Ho нагадрас объявил, что он ничего не может сделать без разрешения своего начальника дедьязмача Тафари. K дедьязмачу следовало идти с подарком. Два дюжих негра, когда мы сидели у дедьязмача, принесли, поставили к его ногам купленный мной ящик с вермутом. Сделано это было по совету Калиль Галеба, который нас и представлял. Дворец дедьязмача большой двухэтажный деревянный дом с крашеной верандой, выходящей во внутренний, довольно грязный [двор]; дом напоминал не очень хорошую дачу, где-нибудь в Парголове или Териоках. Ha дворе толклось десятка два ашкеров, державшихся очень развязно. Мы поднялись по лестнице и после минутного ожиданья на веранде вошли в большую устланную коврами комнату, где вся мебель состояла из нескольких стульев и бархатного кресла для дедьязмача. Дедьязмач поднялся нам навстречу и пожал нам руки. Он был одет в шаму, как все абиссинцы, но по его точеному лицу, окаймленному черной вьющейся бородкой, по большим полным достоинства газельим глазам и по всей манере держаться в нем сразу можно было угадать принца.

Абиссиния

Между берегом буйного Красного моряИ суданским таинственным лесом видна,Разметавшись среди четырех плоскогорий,C отдыхающей львицею схожа, страна.

Север – это болота без дна и без края,Змеи черные подступы к ним стерегут,Их сестер-лихорадок зловещая стая,Желтолицая, здесь обрела свой приют.

A над ними насупились мрачные горы,Вековая обитель разбоя, Тигрэ,Где оскалены бездны, взъерошены борыИ вершины стоят в снеговом серебре.

B плодоносной Амхаре и сеют и косят,Зебры любят мешаться в домашний табун,И под вечер прохладные ветры разносятЗвуки песен гортанныхи рокота струн.

Абиссинец поет, и рыдает багана,Воскрешая минувшее, полное чар;Было время, когда перед озером ТанаКоролевской столицей взносился Гондар.

Под платанами спорил о Боге ученый,Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом,Живописцы писали царя СоломонаМеж царицею Савской и ласковым львом.

Ho, поверив шоанской изысканной лести,Из старинной отчизны поэтов и розМудрый слон Абиссинии, негус Негести,B каменистую Шоа свой трон перенес.

B Шоа воины хитры, жестоки и грубы,Курят трубки и пьют опьяняющий тедш,Любят слушать они барабаны да трубы,Мазать маслом ружье да оттачивать меч.

Харраритов, галла, сомали, данакилей,Людоедов и карликов в чаще лесовСвоему Менелику они покорили,Устелили дворец его шкурами львов.

И, смотря на потоки у горных подножий,Ha дубы и полдневных лучей торжество,Европеец дивится, как странно похожиДруг на друга народ и отчизна его.

Колдовская страна! Ты на дне котловиныЗадыхаешься, льется огонь с высоты,Над тобою разносится крик ястребиный,Ho в сияньи заметишь ли ястреба ты?

Пальмы, кактусы, в рост человеческий травы,Слишком много здесь этой паленой травы…Осторожнее! B ней притаились удавы,Притаились пантеры и рыжие львы.

По обрывам и кручам дорогой тяжелойПоднимись, и нежданно увидишь вокругСикоморы и розы, веселые селаИ зеленый, народом пестреющий луг.

Там колдун совершает привычное чудо,Тут, покорна напеву, танцует змея,Кто сто талеров взял за больного верблюда,Сев на камне в тени, разбирает судья.

Поднимись еще выше! Какая прохлада!Точно позднею осенью, пусты поля,Ha рассвете ручьи замерзают, и стадоСобирается кучей под кровлей жилья.

Павианы рычат средь кустов молочая,Перепачкавшись в белом и липком соку,Мчатся всадники, длинные копья бросая,Из винтовок стреляя на полном скаку.

Выше только утесы, нагие стремнины,Где кочуют ветра да ликуют орлы,Человек не взбирался туда, и вершиныПод тропическим солнцем от снега белы.

И повсюду, вверху и внизу, караваныВидят солнце и пьют неоглядный простор,Уходя в до сих пор неизвестные страныЗа слоновою костью и золотом гор.

Как любил я бродить по таким же дорогам,Видеть вечером звезды, как крупный горох,Выбегать на холмы за козлом длиннорогим,Ha ночлег зарываться в седеющий мох!

Есть музей этнографии в городе этомНад широкой, как Нил, многоводной Невой,B час, когда я устану быть только поэтом,Ничего не найду я желанней его.

Я хожу туда трогать дикарские вещи,Что когда-то я сам издалека привез,Чуять запах их странный, родной и зловещий,Запах ладана, шерсти звериной и роз.

И я вижу, как знойное солнце пылает,Леопард, изогнувшись, ползет на врагаИ как в хижине дымной меня поджидаетДля веселой охоты мой старый слуга.

Либерия