Читаем без скачивания Вопреки всему - Валерий Тимофеев

Пробуждение было легким, в избенке пахло свежесваренной картошкой, на столе был идеальный порядок, даже Митрич напялил какую-то чудную рубаху. Позавтракав чем бог послал, еще пару часов провели в дружеской беседе, многое узнав о хитростях зимней уральской охоты, полюбовавшись на шелковистые шкурки куничек и белок, добытых старым охотником. Оставив деду оставшееся от застолья и кой-что из барахла, обнялись, расцеловались, пообещав не забывать старика, и двинули в обратный путь, сохранив в душе светлую память о том незабываемом и, увы, не повторившемся больше никогда чудесном Новом годе…

1945—2008. Детские зарисовки

Час зачатья я помню не точно,

Видно, память моя однобока…

Детская память избирательна. И иногда, уже в зрелые годы, неожиданно, как током, шваркнет яркое воспоминание твоего непростого военного детства, заставив вздрогнуть задубевшую от повседневности душу, вернув на время абсолютную детскую раскованность и бесхитростность.

День Победы

Через месяц мне будет пять. Последнее время вокруг как-то все поменялось, мои бабушки и деда, да и мамочка, приходящая с работы уже затемно, ходят с какими-то просветленными лицами. Никогда до этого я не получал столько ласки и маленьких, но таких вкусных подарков, а однажды мама, собрав в кучу всю родню, облачила меня в настоящую военную форму, даже крохотные сапожки пришлись впору! И, взявшись с ней за руки, мы вышли на нашу центральную улицу, по которой, под звуки духовых оркестров и гармошек, катились толпы очумело радостных людей. Вопли, крики, слезы, незнакомые люди обнимаются, целуются, какие-то дядьки подкидывают меня в воздух, дарят конфеты, и все кричат, кричат одно только слово: «Победа! Победа! Победа!»

Так мы добираемся сквозь столпотворение до штаба УралВО. Цепко уцепившись вспотевшей ладошкой за теплую и крепкую мамкину руку, свободной правой пятерней отдаю честь каждому встречному военному. Те очень серьезно отвечают мне, прикладывая руку к козырьку фуражки, а затем, схватив на руки, тискают, целуют, суют в карман всякую вкуснятину.

А после был ВЕЧЕР! Незнакомые дяди и тети, набившиеся в нашу небольшую комнату, обнявшись, пели и плясали, взвизгивая и приседая. Где-то за полночь все угомонились и потихонечку куда-то рассосались, остались только двое дядек в кителях с кучей блестящих орденов и медалей на груди, сидевших, обнявшись, за бесхитростным столом с остатками еды и пустыми бутылками, и один из них (помню, что майор Колмогоров), колотя здоровенным кулачищем по столешнице, так что все на ней подпрыгивало, вытирая тыльной стороной ладони раскрасневшееся лицо, повторял, как в бреду, одну только одну фразу: «Сука Жуков! Сучара!»

После я долго пытал маму, кто такой Жуков и почему он собака, но мать, отшлепав меня по попе, строго-настрого запретила вспоминать об этом. И только прочитав уже в зрелом, а скорее преклонном возрасте книгу Виктора Суворова «Тень победы», осознал, почему же майор так «сучил» Великого Маршала Победы.

Выселение

Прошло-то всего пара месяцев, и вдруг днем неожиданно нашу комнату заполонили деловые такие парни в солдатской форме и, несмотря на отчаянные вопли обеих бабушек (мама и дед были на работе), стали быстро-быстро вытаскивать весь наш нехитрый скарб во двор, сваливая его в кучу. Оказывается, всю войну мы жили на «уплотнении» в трехкомнатной квартире майора интендантской службы по фамилии Серебро. Вечно хитро улыбчивый, упитанный такой дядька, с пузом, выпирающим из-под «диагоналевой» гимнастерки, лебезящим голоском расспрашивающий о нашем здоровье и изводящий всю нашу вечно полуголодную семью обалденными запахами какой-то еды, приносимой им с «работы» и исчезающей затем бесследно на ихней «половине», после войны вдруг сразу резко изменился. Невесть откуда вдруг прорезался командирский такой рык, обрушивающийся на нас при каждом удобном случае, естественно, когда мама была на работе, и, как финал, неожиданное «законное» выселение «уплотненцев». Примчавшаяся с работы мама, обнаружившая плачущих стариков над грудой немудреного хлама, своего сына, гордо охранявшего это барахло с кобурой из-под ее именного «Вальтера», крепко зажатого промеж двух вспотевших ладошек, рванула на поиски вмиг исчезнувшего майора, увы, безрезультатно, а то вот была бы потеха. Моя мамуля, чемпионка Управления милиции по лыжным гонкам и рукопашному бою, наверняка бы начистила «свистульку» этому вояке. Вскорости подошла «полуторка», и мы очутились уже в коммуналке «Городка милиции» на Чапаева, 14.

Начался очередной виток нашей непростой жизни.

Золото

Прямиком под нашими окнами по улице Большакова протекала узенькая вихлявая речка, нареченная «говнотечкой». Сразу же за речушкой, на крылечке своего старого деревянного дома частенько сиживал бородатый дедок – известный уральский сказочник, писатель, добрыми сказами которого зачитывалась вся наша детвора, Павел Петрович Бажов15 и, попыхивая неизменной трубочкой, созерцал вместе с любопытной голопузой пацанвой, как у самого мостика деловито колупает речную грязь, промывая затем в ситах и лотках, бригада вольных «старателей». Самое же интересное было опосля, когда ребятня, высунув от любопытства языки и швыркая сопливыми носами, с восторгом отслеживала выжигание ртути в чугунной сковородке и последующий сбор темного ноздреватого готового продукта – золота – в цельную столовую ложку с горбом! Каждый вечер. А потом дедушка Бажов помер, речку закатали в асфальт, понатыкали высокие каменные дома вокруг, социализм лопнул, и мы оказались там, где мы и оказались. В речке. В нашей речке, где, как завсегда повелось на Руси великой, поверх светлого золотого дна зачастую катится мутный поток с переваливающимися на течении ошметками говна.

ТТ

Мое спальное место было устроено в проходной комнате коммуналки на три семьи, а напротив, на узкой раскладушке, прозябал проводник служебной собаки дядя Сеня Казакевич. Вечно поддатый, неряшливый и небритый, он, когда не был на дежурстве, донимал меня, маленького огольца, какими-то глупыми россказнями, развлекая только иногда процессом чистки своего табельного ТТ, который он собирал и разбирал несчетное число раз за день. И вот однажды, размахивая пистолетом и неся какую-то околесицу, он повернулся ко мне и… Вдруг черное дуло оглушительно бабахнуло, полыхнув огнем, и мимо моей щеки шустро шмыгануло что-то очень горячее, странно чмокнув в прикроватную стенку. Сеня, выронив дымящийся пистолет, с воплем рванул ко мне, ощупывая со всех сторон, причитая и рабски заглядывая в глаза, а затем, очень уж грубо руганувшись, схватив свои нехитрые шмотки и оружие, в диком темпе вылетел наружу. Пришедшая неожиданно рано с работы мама обнаружила свое чадо сосредоточенно колупающим аккуратную круглую дырку в обоях над своим изголовьем. Ну, что потом было! Всем досталось, а виновника торжества она изловила попозжее и уж оттянулась на нем на всю катушку. Но черная дырка пистолета, хищно глянувшая однажды мне в лицо, нет-нет да и всплывет в памяти.

Патрон

На коммунальной кухне теснотища. Потрескивающая сыроватыми дровишками печка загромождена кастрюлями и сковородками, в которых чтой-то там аппетитно шкворчит и булькает, рефлекторно вынуждая сглатывать набежавшую слюнку маленького сорванца, притулившегося в самом углу и вожделенно пялившегося на всю эту вкуснятину. Достался же ему только самый краешек раскаленной плиты, на котором он жарит нарезанную кружочками и посыпанную крупной солью картошечку. Картошка коробится, румянится и, постреливая коричневатой корочкой, так и просится в рот. Раскрасневшаяся от жара тетка Нина, жена дяди Пети, бывшего разведчика и балагура, все время теснит своим пышным боком то меня, а то и мою бабулю, добродушно ворча и что-то приговаривая. Сам же дядя Петя, умостившись на хилой табуреточке, курит одну за другой вонючие папироски типа «гвоздик» и что-то благодушно бурчит, с любовью поглядывая на свою половину. А в кармане коротких штанишек у меня уже долгонько обосновался выменянный на «колоб»16 драгоценный винтовочный патрон от трехлинейки. Желтенький и крутобокий, с хищной острой мордочкой и круглым аккуратненьким медным капсюлем, он давно не давал мне покоя, и я все тискал и ласкал его своей ладошкой, подспудно ощущая ту страшную силу, что была в нем так безобидно запрятана.

И что меня дернуло вдруг, распахнув на момент дверцу плиты, зашвырнуть его подалее в топку на самые раскаленные уголья. Прошло несколько секунд… Оглушительный взрыв заставил подпрыгнуть потерявшие вмиг крышки кастрюли, по всей кухне полетели горящие головешки, лапша длинными соплями повисла на потолке, женщины дружно взвыли, а герой-орденоносец дядя Петя, мгновенно растянувшийся на полу, грамотно закрыл свой затылок сцепленными ладонями. Не отвлекаясь на созерцание всей этой потехи, я шустро дунул на выход. Но цепкая хватка бывалого разведчика настигла меня прямиком у спасительной двери, и тут-то моя закаленная частейшими порками задница ощутила весь энтузиазм сконфуженного защитника родины. Мама, обнаружившая хнычущее под одеялом от боли собственное ненаглядное чадо, по первости добавила от себя чуток офицерской портупеей, а уж потом полетела разбираться с воином-освободителем. Судя по шуму и крику, доносящемуся через стенку, тому мало не показалось. А задница саднела еще несколько дней. А потом прошла…