Казалось, Христя переняла все лучшие черты лица матери, утончив их своей безмятежной юностью, веселым нравом и добротой чуткого сердца.
И вот Христя полюбила... Полюбила впервые в жизни! А прожила она на белом свете не так уж мало: целых девятнадцать лет...
Какое это счастье все время думать о Степане! Стена... Степушка... Только проснется Христя, а сердце сразу же испуганно и сладко "тук-тук!" о нем напоминает. И чем бы потом ни занималась, Степан неразлучно был с ней - в ее сердце, в мыслях, во вздохах, в беспричинном смехе ее. Удивительно, как она раньше могла жить без этого? Все время была сама по себе, а теперь - она и Степан.
...На дворе уже зима, а весной Степан пришлет к ней сватов. Ничего, что он бедный. Проживут! Только бы мама не противилась. Мама ведь любила свою младшенькую. Разве захочется ей сделать Христю несчастной?
И все ждала случая, чтобы заговорить о своем замужестве с мамой, которая ну никак не могла догадаться, что она давно уже любит!
Однако Оляна знала обо всем. Да не такой она человек, чтобы вставать дочери поперек дороги. Как-то в конце зимы, когда Степан уехал на заготовку леса, Оляна сказала Христе:
- Доченька, сбегай к Григоренчихе и отнеси ей кринку меду. Слышала я - болеет бабка.
Христя покраснела так, что на глазах ее выступили слезы.
- Не червоний, доця, земля слухом полнится, - с легким укором и грустью сказала Оляна и пошла в камору за медом.
Христя оделась и, сгорая от смущения, побежала на другой край села, где жил Степан.
Возвратилась оттуда подавленная, растерянная.
- Как там у Григоренчихи? - с деланным безразличием спросила Оляна.
- Ой, мамо, страшно... - с надрывом шепнули пересохшие губы Христи.
- Что страшно?
- Хата маленькая... В половину хаты - ткацкий станок. Пол земляной. Окна - с кошачий лаз.
- Что ж поделаешь, - вздохнула Оляна. - Беднота темная. С того и живут, что старая наткет людям полотна.
- А сколько земли у них?
- Разве Степан не хвалился? Десятина, да и та на глине... Так что пирогами не объедитесь.
- Мамо, а вы нам не дадите земли?
- Ого! На чужую землю женишков много найдется! Почище Степана! Ты, Христина, не дури. У тебя братья есть. Им земля принадлежит. А твое то, что в скрине. Ну, корову дам, грошей трохи. Но в богачи вас не выведу, не надейтесь.
- Как же будем жить, мамо?..
- В бедности. Работать будешь от зари до зари, копейки считать, кусок хлеба экономить. А ты как думала? Любовь тоже должна быть мудрой.
- Она и есть мудрая...
- Нет, твоя любовь неразумная, потому что не держала сердце на поводку. Молодое сердце рвется к красоте, как глупый щенок к детям. Так вот, надо знать, доченька моя, когда отпускать щенка, а когда нет. Можно было попридержать сердце для равного себе, а не тянуться к этому голодранцу, да еще придурковатому.
- Мамо... он умный, добрый... Мамо, что делать мне? - Христя горько заплакала.
- Сама решай, - спокойно сказала ей Оляна. - Насиловать не могу. Сватаются ж добрые люди.
- Вы об Олексе?
- А то о ком же? Хозяйский сын, не глупый, здоровый, не рябой. В достатке будете жить.
- Лучше повешусь!
- На все воля божья. Но разумные люди и вешаются не с горячки.
Христя убежала в свою горенку, закрылась там. Проплакала день, ночь, а потом явилась на глаза матери черная вся, исхудалая. По-детски жалко и виновато улыбнулась и чужим, огрубевшим голосом сказала:
- Мамо, пошлите в лес за Степаном. Как он скажет...
Но Оляна знала свое дело. Степан не возвращался из лесу до самой пасхи. А когда вернулся, его Христя уже была просватана за Олексу Якименко - старшего сына богатого кохановского мужика Пилипа.
Узнал Степан о своей беде и повеялся по свету.
Кроме старой матери, у него остался в Кохановке родной дядя - Платон Гордеевич Ярчук. Не сознался Степан Платону, что покидает село. На прощанье только зашел в его хату и принес крохотное двуствольное ружьишко, которое собственноручно смастерил ради забавы в длинные зимние вечера.
- Подарунок Павлику, - сказал Степан озадаченному дядьке, ища глазами своего двоюродного братишку.
Но Павлика в хате не было. Платон Гордеевич взял в руки двустволку и с удивлением крякнул, рассматривая искусную работу.
- Да-а... - только и сказал. - Мал еще Павлик такими игрушками забавляться. - И спрятал ружье на чердак.
5
- Утекла! - с торжествующей радостью сообщил отцу Павлик, как только Платон Гордеевич возвратился из сельсовета.
- Кто утекла?
- Эта!.. Ну, что мама. Говорит, бандиты мы! - И Павлик даже подпрыгнул от удовольствия.
- Бандиты?
- Эге, бандиты! Говорит, пусть лучше эта хата сгорит, чем ей здесь бандитским байстрюкам прислуживать.
- Байстрюкам?!
- Эге. А что оно - байстрюк?
Платон Гордеевич вдруг так хохотнул, что Павлик испуганно притих. Он-то знал, что предвещает этот отцов смешок.
Отойдя на всякий случай подальше, Павлик с тревогой косил глаза в сторону отца, который стоял у телеги и молча дымил на привязанного Карька махрой, о чем-то напряженно думая. Под его усами в опущенных уголках губ гнездилась недобрая улыбка, а из глаз под вздрагивающими косматыми бровями почти зримо выплескивалась закипающая в сердце лютость.
Покачав головой каким-то своим мыслям, Платон Гордеевич затянулся едучим дымом и, отшвырнув под грушу цигарку, начал отвязывать Карька.
Взяв коня за уздечку, вывел за ворота и, пропустив вперед себя, навалился грудью на его острую, бугристую хребтину. Павлик даже хихикнул, так комично подкинул отец зад и правую ногу, чтобы сесть верхом. Карько будто почувствовал настроение хозяина. Задрав голову и мотнув хвостом, он поплясал на месте и от свирепого удара каблуками в бока перешел в намет невиданной для него прыти.
Настиг Платон Гордеевич беглянку уже недалеко от ее села, Лопушан. Она с жарким ужасом глянула в темное лицо всадника, поднявшего над головой кнут, и отшатнулась с дороги. И тут же свистящий удар ошпарил ей спину. Женщина с хрипящим воем побежала к селу напрямик, через вырубленную леваду. Ее провожал судорожный хохоток Платона Гордеевича и хищный посвист кнута.
И увлекся старый Ярчук, ослепленный лютостью. Не заметил он, как вскочили на коней лопушанские мужики, бороновавшие невдалеке свои поля. Четыре босоногих бородатых всадника окружили разъяренного Платона Гордеевича и, не пытаясь даже разобраться, что происходит, учинили скорый и праведный суд.
Привез Карько своего хозяина домой чуть живого - исполосованного, окровавленного, задыхающегося от бессильной ярости...
Так Павлик лишился своей второй матери и чуть было не лишился отца.
6
Ох и ненасытно женское любопытство! Но Павлику это на руку. Бывает, зазовет его к себе в хату сердобольная соседка Ксеня или Мотря, Палажка или Фенька - и давай выспрашивать, что да как. Павлик ковыряет пальцем в носу, искоса бросает небезразличные взгляды на полку, где стынут пироги или пшеничные коржи, и молчит. А о чем рассказывать? Подумаешь, и третья мама не удержалась в их доме! Так Павлик об этом нисколько не жалеет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
