Почти бегом поднимаюсь по красивой парадной лестнице, чего никогда раньше не делала. Решительно прохожу мимо охранников у дверей. Никогда еще я не позволяла себе входить в его кабинет таким образом. За все эти двадцать месяцев я была здесь раз пять, не больше. Открываю без стука тяжелую дверь и бросаю незваному гостю:
– А ты как здесь очутился? Тебе тут нечего делать!
Я хорошо знаю этого человека. Когда-то в “Пари-Матч” мы даже приятельствовали, пока я не поняла, что ему нельзя доверять.
Он отвечает, что пришел предостеречь Франсуа от всех гуляющих по Парижу сплетен. Я опережаю его:
– Чего о нем только не говорят! Например, что у него в Коррезе есть черный ребенок. Или ты хочешь обсудить слухи о Гайе? Так не утруждай себя, об этом уже говорит весь Париж, так что мы не нуждаемся в твоих услугах.
Затем я обращаюсь к Франсуа:
– Нам пора идти, тебя все заждались.
Беру его под руку и увожу, оставив папарацци в кабинете.
В машине, везущей нас в аэропорт Орли, царит напряженная атмосфера.
– Чего он от тебя хотел?
– Да ничего особенного, просто информировал о сплетнях.
И тут меня впервые одолевают подозрения:
– Вряд ли ты принял бы его в последний момент перед отъездом, если бы тебе не в чем было себя упрекнуть.
– Да нет, уверяю тебя…
Присутствие полицейских в машине мешает мне продолжить расследование.
Прошел месяц, и по Парижу снова поползли слухи. Сценарий тот же: скоро появятся фотографии. Мне сообщают, что Жюли Гайе ничего не делает, чтобы опровергнуть эти россказни – напротив, хранит загадочное молчание. Я решаю позвонить ей. Тем же вечером, 28 марта 2013 года, Франсуа должен выступать по телевидению. Она как будто не удивлена моим звонком. Объясняю ей, как неприятна для меня вся эта история и как она вредна в политическом плане. Она отвечает, что и ей все это очень неприятно. Подсказываю выход: она ведь может сама публично опровергнуть слухи, чтобы положить конец этой нелепой ситуации. Она соглашается. Потом посылаю ей эсэмэску с просьбой подождать до завтра, чтобы не омрачать интервью президента.
– Боюсь, вы опоздали: мой адвокат уже отослал заявление.
Тайминг, конечно, не самый удачный, но официальное опровержение меня успокаивает. Актриса твердо и недвусмысленно объявляет, что будет преследовать по закону тех, кто распускает слухи о ее связи с президентом. И я позволила обвести себя вокруг пальца. Но как можно так бесстыдно лгать?
Наступает пауза.
Какое-то время я живу спокойно. Однако Франсуа незаметно отдаляется от меня. Не знаю, что это – реальность или результат болезненной ревности, разъедающей мне душу? А слухи тем временем распространяются все шире. И в какой-то из вечеров, оставшись с Франсуа наедине, я беру быка за рога:
– Поклянись мне жизнью моего сына, что это неправда, и тогда я перестану об этом говорить.
Он клянется жизнью моего сына и просит больше не беспокоить его этой дурацкой историей. У него слишком много работы и других дел, чтобы обременять себя еще и пересудами. А я уже надоела ему этим вздором. Да, он называет это именно так. Вздор.
Его уверенный тон должен был бы окончательно меня успокоить, но яд уже проник в кровь. Стараюсь убедить себя, что его отчужденность – результат напряжения. Обстановка сложная, политический ветер неблагоприятен. Несмотря на это, мы остаемся дружной парой и по-прежнему вместе переживаем счастливые моменты.
Проходит лето, за ним осень. Обстановка меняется к худшему. Рейтинг популярности Франсуа скатился совсем низко. И вот 16 декабря 2013 года по телевидению прошла передача “Большой журнал”. Я ее не видела и потому не знала, что туда была приглашена Жюли Гайе. Мы с Франсуа собирались ехать на ужин, как вдруг я получаю эсэмэску от подруги:
Смотрела “Большой журнал”?
Нет, а что?
Посмотри обязательно.
Франсуа заезжает за мной на улицу Коши, чтобы вместе отправиться на ужин. Некий журналист предложил ему встретиться с “настоящими людьми”. На самом деле это компания парижских “бобо”, богемных буржуа, набившихся в красивую квартиру с окнами, выходящими в мощеный дворик XVII века. И только на следующее утро я смотрю в интернете повтор вчерашней передачи “Большой журнал”. Один из актеров последнего фильма Жюли Гайе рассказывает, что президент побывал на съемках ее фильма. Она сидит, жеманно потупившись, и не отрицает.
Я тут же звоню Франсуа на мобильник. Он не отвечает. Пытаюсь пробиться к нему через секретарш, что делаю крайне редко. Говорю, что это срочно, что у меня к нему неотложное дело. Девушки отвечают: “Соединим тебя тут же после ухода посетителя”. Наконец он перезванивает. Я сразу, в лоб, задаю вопрос:
– Ты ездил на съемки ее фильма?
Он уверяет, что нет. Но на сей раз моему терпению приходит конец. Я выхожу из себя, и он это чувствует. Требую официального опровержения. Он обещает, что оно появится через час. Оставляю несколько вызовов на автоответчике Жюли Гайе с просьбой позвонить, чего она так и не сделает. Что ж, в 2006 году я тоже не откликалась на звонки Сеголен Руаяль, которая была тогда женой Франсуа, – об этом он сам меня просил. Круговорот измен в природе…
Вечером мы встречаемся за ужином. Моего младшего сына, который тогда жил с нами, нет дома. Ужинаем вдвоем, в гостиной. Он многословно распространяется о том о сем, обходя самое важное. Это умалчивание гнетет меня. Я решаю вскрыть гнойник и говорю, что не понимаю поведения этой девицы, которая потворствует таким слухам. С меня довольно сплетен, я жду от него, чтобы он встал на мою сторону и помог мне справиться с ними.
Вместо того чтобы поддержать меня, он начинает защищать Жюли Гайе. Я возмущена его позицией. Чувствую себя униженной. Прихожу в дикую ярость, кричу, что он сведет меня с ума своими недомолвками. В ответ он бросает мне в лицо чудовищные слова.
Убегаю от него в ванную и начинаю глотать снотворное, таблетку за таблеткой, пока в пачке не остается восемь штук. Возвращаюсь в гостиную и принимаю их у него на глазах. Не знаю, не хочу верить, что в этой истории всё правда, но не понимаю его поведения. Он стал слишком жестоким и безразличным, он сильно изменился, и мне начинает казаться, что он больше не любит меня.
Он пытается затащить меня в ванную, чтобы очистить рвотой желудок. Я замертво падаю на диван. Не чувствую своего тела, не могу выговорить ни слова, только слышу звуки, как люди в коме. Поднимаю руку, жестом прося о помощи. Но ничего не слышу в ответ, он молчит. Не произнося ни слова, даже не обращаясь ко мне по имени, он укладывает меня с ногами на диван, касается лба и выходит. Я остаюсь одна. Ко мне даже врач не придет. Не придет никто. Елисейский дворец – это настоящий улей, сердце власти, но личные апартаменты подобны капсулам – безмолвным, защищенным от внешних бурь, и сюда никто не смеет входить. Иногда я чувствовала себя здесь до ужаса одинокой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
