По дороге в трапезную брат Кадфаэль приметил Эльфрика, который, выйдя из аббатской кухни, быстрым шагом направлялся к воротам. Он нес деревянный поднос с высоким ободом, уставленный закрытыми судками. Гостей обители обычно кормили посытнее, чем братьев, но мяса и им перепадало немного, причем в это время года, в основном, в виде солонины.
Судя по запаху, исходившему от подноса, это и была солонина, отваренная с бобами и луком. Но в центре подноса находился маленький судок, источавший куда более аппетитный аромат. Очевидно, новому гостю послали лакомство, не дожидаясь праздника. Эльфрик сосредоточенно тащил довольно тяжелый поднос, стараясь поскорее поспеть к дому у мельничного пруда. Идти ему было не так уж далеко: сразу за воротами свернуть налево, пройти немного вдоль монастырской стены, потом мимо пруда - а там и дом, куда он спешил. Дальше, за мостом через Северн, высились стены и городские ворота Шрусбери. Недалеко-то недалеко, но в декабре и этого времени может оказаться достаточным, чтобы еда остыла. Впрочем, хотя домочадцам Бонела и не приходится теперь много готовить, очаг у них, понятное дело, есть, и горшков да сковород в хозяйстве хватает, ну а дровами их снабжает обитель.
Кадфаэль вошел в трапезную и получил на обед, как и ожидал, вареную солонину с бобами. Здесь никаким лакомством и не пахло. Благословлял трапезу брат Ричард, субприор. Приор обедал в одиночестве, в аббатских покоях, которые уже считал своими. Куропатка оказалась выше всяких похвал.
Отобедав, братья прочли благодарственную молитву и уже поднимались из-за столов, когда дверь распахнулась прямо перед носом у собравшегося выходить брата Ричарда, и в трапезную ввалился служка из сторожки привратника, выкликая имя брата Эдмунда. Он запыхался и не мог вразумительно объяснить, в чем дело.
- Мастер Бонел... его служанка прибежала за помощью... - Служка перевел дыхание и продолжал уже более связно: - Мастеру Бонелу плохо, он при смерти. Его жена просит поскорее прислать кого-нибудь на помощь.
Брат Эдмунд схватил служку за руку и спросил:
- Что с ним стряслось? У него припадок? Бьется в конвульсиях?
- Нет, судя по тому, что сказала служанка, тут другое. Он пообедал и чувствовал себя нормально, но примерно через четверть часа у него закололо в горле и потянуло на рвоту, но так и не вырвало, а потом губы и шея словно окостенели... Она так говорила!
"Толковая девушка, ничего не упустила", - успел подумать Кадфаэль, торопливо направляясь к двери и бросив на ходу Эдмунду:
- Иди вперед, а я забегу к себе в сарай и прихвачу кое-какие снадобья. Они могут нам пригодиться.
Кадфаэль поспешил к сараю, а Эдмунд со служкой бегом устремились к сторожке, где дожидалась их перепуганная девушка.
Колотье и жжение в горле и во рту, прикидывал по пути Кадфаэль, а потом тошнота, но очистить желудок он так и не смог: горло онемело. А с тех пор как он ел, прошло четверть часа, теперь уже больше. Может быть, уже поздно давать ему горчицу, но попробовать все же стоит. Конечно, мало ли от чего человека тошнота одолеет, но вот жжение в горле, а потом и окостенение... Кадфаэлю уже пришлось видеть такое, и тогда это едва не закончилось смертью. И он хорошо знал, что могло послужить этому причиной. Монах торопливо нашарил на полке нужные склянки и побежал к сторожке.
Несмотря на то что стоял холодный декабрьский день, дверь дома у мельничного пруда была открыта, и, хотя изнутри доносились лишь приглушенные голоса, в воздухе, казалось, повисли смятение и тревога. Кадфаэлю был знаком этот дом, с тремя комнатами, кухней и маленьким садиком, спускавшимся к пруду. Монах побывал здесь, когда в доме жили другие люди, но к ним он приходил не по такому спешному делу. Дверь кухни выходила на север, в сторону реки, где открывался вид на Шрусбери, и в пасмурный зимний денек света в помещении было немного, хотя было открыто кухонное окошко, выходившее на юг. Окно на кухне всегда открывают - и для того, чтобы было побольше света, и для того, чтобы выпускать чад от жаровни. Рябь от налетевшего ветерка пробежала по воде: дом стоял гораздо выше пруда, а по склону тянулась узкая полоска сада.
На пороге стояла женщина, которая с нетерпением его поджидала, сцепленные на груди руки дрожали, из-за спины ее доносился гул растерянных голосов. При виде монаха женщина устремилась ему навстречу, и он смог разглядеть ее получше. Она была примерно тех же лет, что и он, и такого же роста, в скромном и опрятном платье, с высоко уложенными темными косами, в которых проблескивали серебристые нити. На овальном лице почти не было морщин, если не считать милых морщинок в уголках карих глаз, которые свидетельствовали о веселом и добродушном нраве, так же как и полные, красивые губы. Увы, сейчас ей было не до веселья. Она была очень хороша, она была прекрасна и не утратила своей привлекательности за долгие сорок два года. Он узнал ее сразу.
Да, Кадфаэль знавал ее прежде. Правда, тогда им было по семнадцать, и они считали себя обрученными, хотя и держали это в тайне. Возможно, если бы ее семья прослышала об этом, им бы досталось на орехи. Но он стал крестоносцем, уплыл в Святую Землю и больше ее не видел, хотя клялся девушке вернуться и назвать ее своей женой; он забыл о своих обещаниях, захваченный полной риска и приключений жизнью моряка и солдата. Слишком долго откладывал он свое возвращение, и она, тоже клявшаяся ему в любви и верности, в конце концов устала ждать и, поддавшись увещеваниям родителей, вышла замуж за более надежного человека, в чем трудно было ее упрекнуть. Кадфаэль надеялся, что она была счастлива. Но он никак не ожидал увидеть ее здесь. Он знал, что она вышла замуж, но не за Бонела, владельца манора, а за честного ремесленника из Шрусбери. Объяснить себе этого Кадфаэль не мог, но времени размышлять по этому поводу у него не было.
И все же он узнал ее сразу. Надо же, сорок два года прошло, а он узнал ее! Оказывается, он многое помнил. Ее легкий, нетерпеливый поклон, поворот головы, манеру укладывать волосы и, прежде всего, ее глаза - большие, темные как ночь, лучащиеся ясным светом.
А вот она, благодарение Богу - в этот момент его не узнала. Да, надо полагать, он изменился гораздо больше, ведь он повидал половину мира, оставшуюся для нее неведомой, и годы странствий наложили на него свой отпечаток. Женщина увидела перед собой просто монаха, который, как говорили, разбирается в травах и снадобьях и пришел помочь сраженному недугом человеку.
- Сюда, сюда, брат! Он здесь. Брат Эдмунд уложил его в постель. Прошу тебя, помоги ему!
- Если сумею, и если будет на то Господня воля, - отозвался Кадфаэль и прошел мимо нее в следующую комнату. Женщина поспешила следом за ним. Посреди большой комнаты стоял стол, по которому в беспорядке были разбросаны остатки трапезы. Непохоже, что ее прервал приступ болезни. Говорили же, что, съев свой обед, Бонел сначала чувствовал себя хорошо, а здесь повсюду, и на столе, и на полу валялись черепки и осколки битой посуды. Однако хозяйка настойчиво подтолкнула монаха к спальне.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
