Велосипед потряхивало, сидеть на твердой трубчатой раме было неудобно, но все же радость была великая!
Движение велосипеда было похоже на бреющий полет.
Я быстро плыл над немощеной дорогой и видел, как из-под шины переднего колеса убегает назад по пыли тонкий змеиный след. Его рисунок состоял из маленьких кружков, соединенных в двойную цепочку. На никелированном ободе дрожало слепящее отражение солнца. И на руле, и на круглом звонке – тоже. Мне иногда позволялось посигналить этим звонком…
Но, хотя и длинна была наша улица Герцена, счастье все равно рано или поздно кончалось. Чаше всего рано…
Вот уже едем обратно. Вот уже промелькнул крошечный домик с круглым “венецианским” окном (он и сейчас, по-моему, стоит там), вот и Витин дом проехали. Вот и наша серая калитка с чугунным кольцом и щеколдой… Как быстротечно в жизни все хорошее…
– Слезай, не канючь. А то больше никогда…
Да, я помню этот велосипед с пахнувшим кожей седлом и сверкающими ободами.
Я вообще помню многие предметы, которыми были знамениты приятели Сергея и Людмилы.
Например, у Моти (Матвея) был похожий на маленькую гармошку фотоаппарат. Этим аппаратом сделаны некоторые мои детские снимки. Футляр у аппарата был черный, оклеенный чем-то вроде искусственной кожи, и с блестящим замком. Мне иногда его давали поиграть. И я воображал, что у меня в руках тоже аппарат. Ставил футляр на сложенную для моего роста треногу от Мотиной фотокамеры, накидывал на голову мамин платок.
– Внимание, снимаю!..
А у Милиной подруги Вали Елькиной был патефон. А еще у какого-то Сережиного приятеля – бинокль.. Мне однажды дали в него посмотреть, но я ничего не увидел от возбуждения…
Только у нас ничего не было. Родители всегда еле сводили концы с концами. К тому же, перед войной нашу квартиру обокрали. Из вещей, которые можно было считать относительно ценными, остался лишь папин письменный прибор из серого мрамора…
Зато у Сережи был пистолет-поджиг, который стрелял зарядами из спичечных головок.
Поджиг был сделан любовно. Ручка обточена, и на щечках ее вырезана тонкая решетка, чтобы оружие не скользило в ладони. А ствол из медной трубки был прикручен к рукоятке проволокой очень аккуратно – виток к витку.
Иногда Сережа и Володя Шаклин (если никого из взрослых не было дома) уходили на кухню стрелять из поджига. Я смотрел на это издалека, сквозь раскрытые двери проходной комнаты, потому что боялся выстрелов. Зажимал уши. Но даже сквозь прижатые к ушам ладони удар выстрела ощутимо толкался в барабанные перепонки. И был синий дым. И подпрыгивал на старинной тумбочке пузатый самовар Шаклиных. А Сергей и Володя, сталкиваясь головами, разглядывали очередную дырку от пули в могучей двери, которая вела из кухни в сени.
Со временем этих пробоин от самодельных пуль накопилось много. Будто следы от древоточца. Дверь никогда не красили, и эти дырки сохранились, видимо, до последних дней существования дома. Так же, как следы моего детского рисунка мелом.
В сорок третьем году, обрадованный очередной победной сводкой Совинформбюро, я изобразил мелом на кухонной двери громадную медаль “За отвагу”. С надписью. Писать печатными буквами я тогда уже умел. Никто этот рисунок не тронул. Ни тогда, ни долгие годы спустя.
Даже через двадцать с лишним лет, когда я заходил в гости к Шаклиным и снимал крохотной любительской кинокамерой тетю Лену, слабые контуры мелового рисунка еще были различимы на обшарпанной древней краске могучих досок. И пробоины тоже…
С той поры я внутри родного дома не бывал. Шаклины переехали, дядя Боря тоже, не к кому стало заходить. А потом дом снесли. Вместе со всем кварталом. Вместе с пекарней, от которой так заманчиво пахло в годы хлебных карточек (и с которой была связана драматическая история выбитых окон).
…Я все время отвлекаюсь. Написал заголовок “Оружие”, а сам…
Ну так вот. Поджиг Сергея был знаменит среди мальчишечьего населения квартала. Но Сергей рассказывал потом, что еще больше знаменит был крупнокалиберный поджиг Вити Ножкина.
Свою огнестрельную систему Витя Ножкин (опять же по словам брата) собирал и отлаживал неторопливо и со знанием дела.
Затем наступило время испытаний.
Витя решил, что здесь нужны не спички, а серьезный заряд, и стянул у отца некоторую дозу черного охотничьего пороха.
Испытывали вдвоем с Сергеем, в просторном сарае, который служил дровяником и кладовкой. Нервничали, конечно, ибо первая проба оружия всегда связана с риском. Мало того, атмосфера была даже слегка зловещая. Благодаря одному необычному обстоятельству. В полуподвальной каморке Витиного дома обитала древняя старушка, которая, предусмотрительно готовясь к кончине, заказала себе гроб и хранила его в сарае. Это некрашеное крепкое сооружение стояло у дальней стены вертикально, в открытом виде. Крышка – отдельно. Крышка прислонялась не к стене, а к торчащей из стены балке – верхним краем.
Оструганное дерево светилось в полумраке неуютно, “напоминающе”. И жизнелюбивый Витя испытал прилив раздражения.
– Устроила тут похоронную контору! Всё помирать собирается, а еще нас переживет… – И вместо того, чтобы целиться в поставленную на чурбак жестянку, вдруг навел оружие на крышку гроба.
– Обалдел? – перепугался Сергей.
– А чего! Давай посмотрим, пробьет ли доску!
– Тебе отец… башку пробьет! Или другое место…
Но Витя уже чиркнул коробком о спичечную головку запала.
Выстрел оглушил испытателей и вызвал панику среди гулявших на дворе кур. К счастью, в доме никого не было, кроме упомянутой выше старушки, которая страдала глухотой.
Когда рассеялся дым, Витя и Сережа кинулись смотреть: есть ли в доске сквозная дыра?
Дыры не было. Потому что н е б ы л о д о с к и. Пуля не пробила крышку гроба, но могучим ударом вышибла из нее доску целиком…
– Елки-палки… – озадаченно произнес Витя.
– Ох и влетит нам, – сумрачно предрек недалекое будущее Сергей.
– А ни фига, – отозвался Витя. – Ну-ка, берись…
Доску приколотили на место. При этом Витя ворчал, что никогда не мечтал быть гробовых дел мастером.
Потом крышку поставили пострадавшей стороной к стене, рассудив, что едва ли кто-то станет разглядывать ее изнутри. Разве сама старушка, когда ее положат и накроют. Но, во-первых, т а м все равно темно, а во-вторых, бабушке будет уже безразлично.
Оба стрелка испытывали прилив бодрости, словно совершили жизнеутверждающий подвиг, нанеся урон похоронному атрибуту.
– Однако хорошо, что не насквозь, – заметил Сергей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
