раз успею с утречка с ним поговорить. Тоже под протокол, разумеется.
Они попрощались, Женя нажала кнопку отбоя на телефоне и задумчиво уставилась в одну точку. Она и сама не знала, что ею двигало, но через минуту уже решительно набирала номер своей помощницы.
– Мила, найди мне номер телефона Александра Гордеева, – наказала она ей.
То, что на часах было почти девять вечера, ее нимало не беспокоило. Помощница скинула номер минут через пять. Именно столько времени ей понадобилось, чтобы удаленно залезть в базу данных клиентов, которую она вела. Еще через минуту Женя набирала искомую комбинацию из одиннадцати цифр.
– Слушаю, – услышала она спокойный мужской голос в трубке и на мгновение замерла, не очень понимая, что говорить.
Впрочем, никогда Женя не пасовала в сложной ситуации. И эта не была исключением.
– Добрый вечер, Александр Петрович, – сказала она твердо. – Это Евгения Волина. Мне нужно с вами встретиться и поговорить.
* * *
Январь в этом году выдался морозным. С самых первых новогодних дней за окном трещал, переливался, хрустел под ногами снег, а градусник упрямо показывал отметку в минус тридцать градусов с хвостиком. Иногда «хвостик» подбирался к минус сорока.
Дома было тепло, благодаря хорошей системе отопления, да и камин выручал. Ведь нет ничего лучше, чем слышать, как треск дров в камине перекликается с трескучим морозом за окном, смотреть на узоры на стекле и пить сваренный мамой горячий глинтвейн.
В детстве маленький Саша любил дышать на морозное стекло, глядя, как под его дыханием тают мохнатые лапы инея, а стекло покрывается капельками, вскоре испаряющимися навсегда. На их месте открывалось небольшое отверстие, как портал в иной мир, через который можно увидеть улицу со спешащими куда-то закутанными людьми.
В Излуках из окон был виден только пустынный двор, огражденный высоким забором. Чужие здесь не ходили, да и свои бывали нечасто. У всех своя жизнь, свои праздничные хлопоты, свои семьи, большие и дружные. Дружным семьям Александр Гордеев завидовал.
На Рождество их с мамой позвал в гости его шеф. Дмитрий Макаров жил здесь же, в Излуках. Дом у него был современный, построенный модным архитектором Савелием Гранатовым. Он так сильно отличался от остальной застройки, что в старой части Излук, что в новой, коттеджной, что на него ходили смотреть.
У Гордеевых дом был самый что ни на есть традиционный. Добротное кирпичное здание в два этажа, просторное, удобное, но без изысков. Строил его дед еще тридцать лет назад, когда о том, чтобы нанять архитектора, никто даже и не задумывался. Дом был основательным, как и сам дед. И, пожалуй, в этом и крылось главное его достоинство.
По деду Саша скучал. Он никогда бы в этом не признался, но иногда даже разговаривал с Александром Гордеевым-старшим, когда был уверен, что мама не слышит. Именно по деду он привык сверять свой жизненный компас. Дед всегда знал, чего хочет, и шел к своей цели прямо, жестко, не признавая ни сантиментов, ни компромиссов, не зная сомнений и не испытывая жалости. Гордеев-младший так не мог.
Ему была присуща сентиментальность, и жалость тоже, и этих качеств он немного стыдился, стараясь спрятать поглубже. От этого многие считали его бесчувственным. Особенно женщины. С ними ему не везло. Когда-то давно, еще в детстве, сложился в его голове идеал жены. В качестве эталона, конечно, служила мама. У них с отцом было какое-то удивительное единение, когда один чувствует второго даже на расстоянии, совпадая в любых мелочах.
Мама неизменно смотрела на папу с обожанием, никогда не перечила, не повышала голос. Дома всегда было чисто, уютно и вкусно пахло домашней едой и выпечкой. При этом мама работала на полную ставку участкового врача-терапевта, и по вызовам ходила, и на приеме задерживалась, и в то же время всегда умудрялась встречать папу горячим ужином, после которого обязательно следовал ежевечерний чай. Пить его полагалось всей семьей.
К чаю на стол ставилось варенье: клубничное, абрикосовое, вишневое, брусничное, сваренное, разумеется, мамой. А еще ватрушки с творогом или витушки, посыпанные сахаром, или пирожки с маком, маленькие, на один укус. Сколько Саша себя помнил, мама всегда смеялась, а папа смотрел на нее с ласковой любовью. И никому даже в голову не могло прийти, что Петр Гордеев может вдруг увлечься какой-то другой женщиной, оставить семью, которая была смыслом его существования.
Может быть, именно поэтому единственная ссора отца с дедом, произошедшая на памяти Саши, была связана с тем, что дед поменял Галину Серафимовну на Ренату, молодую вертихвостку с упругой попой и высокой грудью. Петр Гордеев счел это предательством. А Александр Гордеев-старший так и не смог объяснить, что на старости лет просто влюбился.
– Ты с Галиной прожил двенадцать лет. Она из-за тебя свою жизнь не устроила, – горячился отец.
Саша тогда нечаянно подслушал их разговор. Понимал, что поступает нехорошо, но уйти не смог. Очень уж интересно было.
– Что значит «из-за меня»? Мы сошлись, ей было тридцать восемь. Если она до такого возраста замуж не вышла, то не я был в этом виноват. Ну да, жили мы вместе, и что? Я ее не любил никогда. Старался полюбить и не смог. Что ж мне теперь до самой смерти этот грех искупать? Мне, может, не так долго и осталось. Имею я право провести это время рядом с женщиной, в которую влюбился? Как, по-твоему?
– В кого ты влюбился? В эту малолетнюю шалаву, которой нужны только твои деньги? Папа, над тобой же люди смеются. Тебе скоро шестьдесят, а ты всерьез считаешь, что тебя может полюбить двадцатидвухлетняя девица с четвертым размером груди?
– А мне достаточно того, что я ее люблю, – сообщил дед. – И не оскорбляй Ренату, если не хочешь со мной поссориться. Я только в ее присутствии себя живым ощущаю, это ты можешь понять?
– Что? Возрастные проблемы? – усмехнулся отец зло. – Только на молодую встает? Хочешь продлить период сексуальной активности? Пятидесятилетняя Галина уже не возбуждает?
– Пошел вон, – коротко велел дед, и отец вышел из комнаты, громко хлопнув дверью и не заметив подслушивающего сына.
Кто из них был прав, так и осталось непонятно. Рената, надо признать, относилась к деду хорошо, и он рядом с ней расцвел, словно скинув с десяток лет. Галина Серафимовна, оставшись одна, наоборот, сильно сдала. Прямо на глазах из цветущей пятидесятилетней женщины превратилась чуть ли не в старушку. Деда она действительно сильно любила.
На его шестидесятилетний юбилей ее позвали, но она не пошла – не хотела смотреть на счастливую и красивую соперницу.
