выехав из бедного жилища, где оставила плачущую мать, направилась на торжество бракосочетания в собор Святого Гатьена и Святого Маврикия, окрестные жители собрались поглазеть на невесту и на ковры, разостланные вдоль улицы Селери, и говорили они, что впервые столь крошечные ножки ступают по туреньской земле и впервые глядят в туреньское небо такие глазки. А такого праздника с цветами и коврами не припоминают даже старожилы. Городские девки, тс, что из квартала Святого Мартина и из пригорода Шато-Неф, завидовали густым золотистым косам невесты, коими Бланш, по их разумению, и подцепила себе графство; но ещё больше хотелось им иметь платье, затканное золотом, и заморские драгоценности, и бриллианты, и цепи, коими Бланш поигрывала и кои навсегда приковали её к названному сенешалу. Старый вояка подбодрился, стоя рядом с невестой, весь сиял, счастье так и сквозило сквозь все его морщины, так и светилось во взгляде его и в каждом движении. Хотя мессир Брюин и походил фигурой на кривой тесак, он всё же старался вытянуться во фронт перед Бланш, не хуже ландскнехта, отдающего честь на параде; и всё прикладывал к груди руку, будто от счастья у него спирало дыхание. Внимая перезвону колоколов, любуясь процессией и пышным свадебным поездом, о котором начали говорить уже на следующий день после праздника в архиепископском доме, вышеназванные девки размечтались: подавай им охапками мавританские души да уйму старых сенешалов, и чтобы градом сыпались крестины египтянок; но тот случай так и остался единственным в Турени, ибо наш край далеко от Египта и от Богемии. Госпоже д’Азе после церемонии была вручена немалая сумма денег, с которой она и отправилась незамедлительно навстречу своему супругу по направлению к городу Акре, сопровождаемая начальником стражи и алебардщиками, которых граф де ла Рош-Корбон снарядил на свой счёт. Благородная дама тронулась в путь сразу же после свадьбы, передав свою дочь с рук на руки сенешалу, слёзно прося при том поберечь её. Вскоре она вернулась со своим супругом, рыцарем д’Азе, каковой оказался заражённым проказой, и она излечила мужа, усердно ухаживая за ним и не боясь, что проказа пристанет к ней. Сей поступок вызвал всеобщее одобрение.
По окончании свадебных празднеств, длившихся три дня, к великой радости туренцев, мессир Брюин с почётом повёз Бланш в свой замок. Следуя обычаю, он торжественно уложил новобрачную в постель, каковую заблаговременно благословил мармустьерский аббат. После чего и сам Брюин возлёг на супружеское ложе, которое возвышалось в огромной фамильной спальне де ла Рош-Корбонов, обтянутой зелёной парчой с золотыми нитями. Когда, весь надушённый, старик Брюин очутился бок о бок со своей хорошенькой женой, он сперва поцеловал её в лобик, потом в грудку, белую, пухленькую, в то самое место, где недавно с её разрешения застегнул пряжку тяжёлой золотой цепи, и тем дело и кончилось. Старый распутник, слишком много о себе возомнив, надеялся довершить остальное, но, увы, пришлось отпустить амура на все четыре стороны. Напрасно из нижних зал, где всё ещё продолжались танцы, доносились весёлые свадебные песни, эпиталамы и шутки. Брюин пожелал подкрепиться и хлебнул свадебного напитка из золотого кубка, тоже получившего по обычаю соответствующее благословение, однако же оное питьё согрело ему лишь желудок, но отнюдь не воскресило того, что почило навеки. Бланш даже и не заметила такого обмана со стороны супруга, ибо она была девственна душою и в супружестве видела лишь то, что зримо глазам молоденькой девушки, как то: наряды, празднества, коней, а также то, что тебя называют дамой, госпожой, что ты графиня, что можешь веселиться и приказывать. Наивное дитя, она перебирала пальчиками золотую бахрому полога и восхищалась пышностью усыпальницы, где предстояло увянуть цвету её молодости.
Слишком поздно осознав свою вину, но не теряя надежды на будущее, хотя оно день за днём должно было разрушить и то малое, чем мог он ещё располагать для утехи жены, сенешал решил попробовать заменить действие словом. И вот он стал развлекать Бланш разговором, сказал, что к ней перейдут ключи от всех шкафов, чердаков, баулов, полная и неограниченная власть над всеми его домами и поместьями, – словом, сулил ей и синицу в руки, и журавля в небе. И, поняв, что она будет кататься как сыр в масле, Бланш решила, что её супруг самый любезный кавалер на всём свете.
Усевшись в кровати, она с улыбкой любовалась зелёным парчовым пологом и радовалась, что будет отныне еженощно почивать на столь прекрасном ложе.
Видя, что Бланш разыгралась, хитрый вельможа, который с девушками знался редко, а водился чаще с куртизанками, помнил лишь, что женщины весьма бойки в постели, и убоялся игры прикосновений, случайных поцелуев и других выражений любви, на которые в былые времена достойно умел ответить, а ныне – увы! – они могли взволновать его не более чем заупокойная месса о почившем пане. Итак, он отодвинулся к самому краю постели, опасаясь даров любви, и сказал своей слишком пленительной супруге:
– Ну что ж, моя милочка, вот вы теперь и супруга сенешала и, в сущности, неплохо осенешалены.
– О нет! – ответила она.
– Как нет?! – возразил Брюин в испуге. – Разве вы не дама?
– Нет, – повторила она. – Я буду дама, только когда у меня родится ребёнок.
– Видели вы поля по дороге сюда? – заговорил старичок.
– Да, – сказала она.
– Ну, так они теперь ваши.
– Вот как! – ответила Бланш со смехом. – Я там буду бабочек ловить, резвиться!
– Вот и умница! – промолвил граф. – А как же лес?
– Ах, я туда одна не пойду, вы меня будете сопровождать. Но, – прибавила она, – дайте мне немножечко того ликёра, который варили для нас с таким старанием.
– А к чему он вам, душенька? От него внутренности жжёт.
– Пусть жжёт, – воскликнула она в раздражении, – ведь я хочу подарить вам как можно скорее ребёночка, а питьё тому поможет.
– О моя малютка! – сказал сенешал, поняв, что Бланш была девственна до кончиков ногтей. – Для сего дела прежде всего необходимо соизволение Господа, и жена должна быть готова к принятию своего сеятеля.
– А когда же это будет? – спросила она, улыбаясь.
– Когда того возжелает природа, – ответил он
