— Режьте! Рубите! Снимайте! — Подумав, доктор добавил: — Положите на пол — удобнее будет.
Его положили на пол и стали бить и стучать чем-то по ледяным латам. Он не чувствовал, а лишь улавливал удары, как нечто чисто внешнее.
“Топором… — догадался Владимир Петрович. — Это хорошо. Быстро. Разрубят лед быстро”.
Кто-то подлез ножом под подбородок. Хрустнули завязки. Затем кто-то с усилием стал отламывать куски ушанки. Скрежет казался оглушающим. Наконец, содрали ее целиком, с частью еолос. Было больно, но доктор подумал, что это хорошо, что больно. Он стал слышать. Однако он по-прежнему не улавливал различия в людях, его окружавших.
— Осторожнее… Теперь ножом.
Послышался треск. Потом скрип разламываемой одежды. Ее срубали, срезали и сламывали по частям. Это была долгая операция, и доктор торопил. Когда все было срублено, срезано, обломано, Владимир Петрович не ощутил перемены. Его так же трясло от холода, и только гортани было тепло. Его подняли, набросили одеяло. Но идти он не мог, не чувствовал опоры, словно тыкал в пол костями, а не ступал кожей и мышцами.
— Ведите.
Повели под руки. Он вошел в комнату, и снова перехватило дыхание от жара. В кровати лежал тюк из одеял, покрытый сверху шубой. Доктор с трудом нашел и разглядел багровое личико ребенка. Меж полуприкрытых век виднелись лишь белки глаз…
— Температура?
— Сорок и шесть десятых.
— В комнате! — рявкнул Владимир Петрович. Он не доверял своим ощущениям. Его трясло и знобило.
— Двадцать восемь, — ответили после недолгого молчания.
— Раздеть! Ребенка раздеть! Укутали!
Доктор сел на подставленный стул. Кто-то все время тер ему руки. Владимир Петрович не чувствовал, а видел, что это делают. Рук у него словно и не было. Только глаза. И они слезились. Он приказывал их поминутно вытирать. Он орал, и люди молчаливыми тенями выполняли его приказы.
— Чепуха! — рявкнул он наконец. — Чепуха! Просто ангина. А сыпь — потница. Не кутать! Пенициллин!
Ему что-то говорили о неумении, но он не слушал и не хотел слушать. Он приказывал. Молодая женщина — мать ребенка — послушными, даже спокойными от его крика руками сама сделала малышу укол, хотя, наверное, никогда в жизни не держала шприц. Но доктор был так грозен, так непреклонен, что она не задумывалась об умении, а выполняла его распоряжения.
Потом, закутанный в одеяло Владимир Петрович прошел к Ефиму и сказал, что нужно сделать шоферу, и проследил. Заплетающимся языком приказал позаботиться о себе.
* * *
Доктор проснулся. Он не двинулся, не открыл глаз, только понял — проснулся.
Глупо… Очень глупо, что я вчера накричал па родителей. Откуда они могли знать, что сыпь — потница, а не кровоизлияние дифтерийной интоксикации. (Если на потницу — кожное раздражение — нажать пальцем и отпустить, то сыпь на некоторое время исчезнет. А дифтерийная — не исчезнет.) Откуда они могли это знать? Кто, кроме меня, мог разобраться, что у ребенка ангина, а не дифтерит? Никто. Никто без меня не мог решить, что с ребенком. И что ему необходимо сделать.
И если бы мы погибли в четверг, то в пятницу сюда поехал бы другой врач, из более дальнего поселка. Может быть, ему повезло, и он доехал бы. Или даже прилетел.
Вдруг Владимир Петрович вспылил на самого себя:
“Фу ты, чертоплешина какая! “Четверг”, “пятница”… Лучше уж, действительно, понедельник — после праздника. Или даже вторник. А может, среда?”
Доктор усмехнулся, попытался пошевелиться. И почувствовал себя покореженным и изломанным. Болело все тело, ныла каждая косточка. Но, еще не открыв глаз, он сразу вспомнил, как сидел на снегу, а Ефим бил его, заставляя подняться и идти. Теперь это было главным, приобретало основное значение для него. И фраза: “А лучше — в понедельник” — прозвучала в его сознании тоже как удар.
Ему стало стыдно, и стыд ощущался, словно боль, но был сильнее боли. Он даже застонал.
Представилось ему затем, как он идет, ступая след в след за Ефимом. Это вызвало в нем раздражение и злость против Ефима, который, не разговаривая, не рассуждая, заставил его идти за собой.
Владимир Петрович открыл глаза. Он лежал в комнате с занавешенным окном. В щели пробивался солнечный свет. Он сел на кровати. Ощутил, что на лине содрана кожа.
“Перестарались, — подумал он угрюмо. — Да! Я должен Ефиму бутылку спирта”.
Кто-то заглянул в дверь.
— Войдите. Как малыш?
— Смотрит. Улыбнулся матери.
— Уколы делали?
— Да. И Ефим встал. Как и вы.
— Достаньте мне бутылку спирта.
Человек вышел. Кто-то быстро протопал по коридору. Хлопнула входная дверь. Потом снова запыхавшийся человек вошел в комнату, поставил на стол бутылку.
— Во что бы одеться…
Мужчина принес одежду. Она была великовата для доктора. Руки еще плохо слушались. Они казались ошпаренными. Владимир Петрович долго натягивал на себя принесенные вещи. Это еще больше рассердило его. Доктор сунул бутылку во внутренний карман куртки, и ему сказали, как пройти к Ефиму.
— Доктор! Как прогулочка? — Ефим сидел у стола и пил чай. Правая рука его висела на перевязи.
Владимир Петрович присел к столу и, сам не зная, почему, принялся объяснять Ефиму, что с ребенком и отчего это произошло.
— Долг вот принес, — закончил доктор неожиданно и поставил на стол бутылку.
Но тут же Владимир Петрович почувствовал, что ему хочется сжаться, стать маленьким и неприметным под взглядом шофера. Глаза Ефима побелели, словно небо от мороза. И доктор действительно сник. Опустил глаза, съежился на стуле, пока через мгновение не пришла в голову лживая, но примиряющая мысль.
— Я ж на двоих… — Доктор попытался улыбнуться.
Взгляд Ефима потеплел, и он ответил улыбкой, подмигнул:
— А как насчет понедельника?
— Думаю, что и вторник не подойдет, среда — тоже. И никакой день недели.
Игорь Подколзин
НА ЛЬДИНЕ
После выполнения задания катер возвращался на базу. До порта оставалось миль сто, когда прямо по носу, окутанное густой массой тумана, показалось ледяное поле, преграждающее путь к берегу. Корабль круто повернул влево и пошел вдоль его кромки. На экране радара границы поля не было видно: занимая половину круговой шкалы, слегка размытые контуры упирались в обод циферблата.
— Будем искать трещину — обходить лед не хватит горючего. — Командир, подняв бинокль, стал вглядываться в обрывистый кран теряющегося в белесой мгле льда.
— Разводье! Справа по курсу! — неожиданно прокричал сигнальщик.
