Читаем без скачивания Аврора Флойд - Мэри Брэддон

Тольбот Бёльстрод не был так занят своим разговором с Люси и мистрисс Александр, чтобы не приметить этой особенности в обращении отца с его единственной дочерью. Он видел также, что Аврора обходилась с банкиром не с тем небрежным равнодушием полуутомленным, полупрезрительным, которое, по-видимому, было свойственно ей в других случаях. Бдительность Арчибальда Флойда в некоторой степени отражалась на его дочери какими-то пароксизмами, это правда, потому что вообще она находилась в той задумчивой рассеянности, которую капитан Бёльстрод приметил в ней на балу; но все-таки в ней было то же самое чувство, как и в ее отце, хотя не столь постоянное и менее сильное. Бдительная, тревожная, полугрустная привязанность, которая едва могла бы существовать в нормальных обстоятельствах. Тольботу Бёльстроду было досадно на себя, зачем он обращает внимание на все это, и каждую минуту он все менее и менее становился внимателен к простому разговору Люси.

«Что это значит? — думал он, — не влюбилась ли она в кого-нибудь, за кого отец запрещает ей выходить, и старик старается загладить свою строгость? Это едва ли вероятно. Женщина с такой головой и шеей непременно должна быть честолюбива — честолюбива и мстительна скорее, чем способна к нежной страсти. Не лишилась ли она половины своего состояния на этой скачке, о которой она мне говорила? Я ее спрошу. Может быть, украли ее книгу, в которой она записывала свои пари, или захромала ее любимая лошадь, или кто-нибудь застрелил ее любимую собаку. Разумеется, эта наследница — избалованное дитя, и, наверное, отец ее постарается заказать для нее копию с луны, если ей захочется иметь эту планету».

После завтрака банкир повел своих гостей в сад, расстилавшийся по обеим сторонам дома, сад, который бедная Элиза Флойд помогала устраивать девятнадцать лет тому назад.

Тольбот Бёльстрод ходил несколько медленно по милости своей крымской раны, но мистрисс Александр с дочерью приноровили свои шаги к его походке, а Аврора пошла вперед с отцом, Мольдоном и бульдогом, не отстававшим от нее.

— Кажется, ваша кузина немножко горда? — спросил Тольбот Люси.

— Аврора горда! О, право нет! Может быть, если уж в ней есть какой-нибудь недостаток (потому что другая такая милая девушка вряд ли найдется в свете), так это то, что в ней нет достаточно гордости — я говорю относительно слуг и людей подобного рода. Она готова говорить с этими садовниками точно так, как с вами и со мною, и вы не увидите разницы в ее обращении, кроме того, может быть, что она будет гораздо дружелюбнее с ними, нежели с нами. Бедные в окрестностях Фельдена обожают ее.

— Аврора похожа на свою мать, — сказала мистрисс Александр, — она живое изображение бедной Элизы Флойд.

— Мистрисс Флойд была соотечественницей своего мужа? — спросил Тольбот.

Ему хотелось знать, почему Аврора имеет такие большие, блестящие черные глаза и так много южного в своей красоте.

— Нет, жена дядюшки была из Лэнкэширской фамилии.

Из Лэнкэширской фамилии! Если бы Тольбот Рали Бёльстрод мог знать, что эта фамилия называлась Проддер, что один член этого надменного дома провел юность в приятных занятиях кают-юнги, варя густой кофе и приготовляя жирные селедки для завтрака одного угрюмого капитана и получая более телесных наказаний от толстого сапога своего господина, чем медных монет! Если бы он мог знать, что тетка матери этого гордого создания, которое шло пред ним во всем величии своей красоты, содержала свечную лавку в одной ничтожной ливерпульской улице, хотя этого никто не знал, кроме самого банкира, и это благоразумно скрывалось даже от Авроры, которая об этом вообще знала мало, кроме того, что несмотря на то, что она родилась в сорочке, как говорится, она была беднее других девушек, так как у ней не было матери.

Мистрисс Флойд, Люси и капитан нагнали прочих на сельском мостике, где Тольбот остановился отдохнуть. Аврора наклонилась через грубую деревянную балюстраду и лениво смотрела на воду.

— Ваш фаворит выиграл на скачке, мисс Флойд? — спросил Тольбот, смотря на эффект ее профиля против солнечного сияния, не весьма красивого профиля, конечно, если бы не черные длинные ресницы и лучезарный блеск глаз, которого не могла скрыть даже их черная тень.

— Какой фаворит? — сказала Аврора.

— Лошадь, о которой вы говорила мне намедни — Тёндерболт, он выиграл?

— Нет.

— Мне очень жаль это слышать.

Аврора подняла на него глаза и сердито покраснела.

— Почему? — спросила она.

— Потому что, я думал, вы интересуетесь его успехом.

Когда Тольбот сказал это, он приметил в первый раз, что Арчибальд Флойд стоял так близко, что мог слышать их разговор и что, кроме того, он смотрел на свою дочь даже с большей бдительностью, чем обыкновенно.

Не говорите мне о скачках, папа этого не любит, — сказала Аврора капитану, понизив свой голос.

Тольбот поклонился.

«Стало быть, я был прав, — подумал он, — скачки — ее слабая струна. А отец, очевидно, любит ее до безумия, между тем как я…

В этих мыслях было что-то фарисейское, так что капитан Бёльстрод даже мысленно не кончил своей фразы. Он думал:

«Эта девушка, которая, может быть, была причиною бессонных ночей и дней, исполненных тревожных забот, нежно любима своим отцом, между тем как я, образец всех старших сыновей в Англии, никогда в жизни не был любим».

В половине седьмого большой колокол в Фельденском замке возвестил окрестным жителям, что семья владельца идет одеваться к обеду; другой звонок, в семь часов, сообщил крестьянам близ Бекингэма и Уэст Уикгэма, что мистер Флойд с своим семейством отправляется обедать; этот звук сказал голодным беднякам, что они всегда могут просить в людской вкусных кушаний, цыплят и фазанов, изящно приготовленных, которые все пошли бы на откормление поросят для Рождества, если бы Арчибальд Флойд строго не приказал отдавать все тем, кто приходит просить.

Флойд и его гости не выходили из сада до тех пор, пока дамы не ушли одеваться к обеду. Обед был очень оживлен, потому что Александр Флойд приехал из Сити к жене и дочери и привез с собою шалуна-мальчика, поступающего в Итон и страстно привязанного к своей кузине Авроре; по милости ли влияния этого юного джентльмена или причудливости, составлявшей часть ее натуры Тольбот Бёльстрод не мог узнать, но мрачное облако сбежало с лица мисс Флойд, и она на этот час предалась веселости с лучезарной грацией, напомнившей ее отцу тот вечер, когда Элиза Персиваль играла на сцене в последний раз и прощалась с публикой в маленьком лэнкэширском театре.

Только этой перемены в дочери и не доставало, чтобы сделать Арчибальда Флойда совершенно счастливым. Улыбки Авроры как будто оживили все общество. Лед растаял, потому что вышло солнце и зима исчезла, наконец.

Тольбот Бёльстрод ломал себе голову, стараясь узнать, почему эта женщина была таким очаровательным созданием. Почему, как он ни оспаривал этого факта, он все-таки был очарован этой черноглазою сиреной, вдоволь упиваясь из чаши спиртуозного напитка, которую она подавала ему, и быстро приходя в опьянение.

«Я почти мог бы влюбиться в мой светлорусый идеал, — подумал он, — но не могу не восхищаться этой необыкновенной девушкой. Она похожа на мистрисс Низбет в полном цвете ее славы и красоты; она похожа на Клеопатру, плывущую по Кидну[2]; она похожа на Нелль Гвинн, продающую апельсины; она похожа на Лолу Монтес, сражающуюся с баварскими студентами; она похожа на Шарлотту Кордэ с ножом в руке; она похожа на все, что прекрасно, странно, дурно, нежественно и очаровательно; она именно существо такого рода, в которое могут влюбиться много дураков».

Он поставил между собою и очаровательницей всю длину комнаты, и сел около рояля, где Люси Флойд играла гармонические симфонии Бетховена. Гостиная в Фельденском замке была так длинна, что, сидя за этим роялем, капитан Бёльстрод мог оглядываться на веселую группу, окружавшую наследницу, как на сцену в театре из лож. Он почти жалел, что у него не было зрительной трубки при наблюдении за грациозными движениями Авроры и за игрою ее блестящих глаз; а потом, обернувшись к фортепьяно, прислушивался к усыпительной музыке и любовался личиком Люси, чудно белым при лунном сиянии, струившемся в открытое окно и заставлявшем тускнеть восковые свечи на рояле.

Все, чего не доставало в красоте Авроры, в избытке находилось в Люси. Деликатность очертаний, безукоризненные черты, чистота цвета лица — все было в ней; но между тем, как одно лицо ослепляло вас своим ярким блеском, другое производило на вас очарование и медленное и, вместе с тем, быстро проходившее. Люси есть так много, а Аврор так мало; и между тем, как вы никогда не могли критиковать одну, бы безжалостно разбирали другую.

Тольбот Бёльстрод был привлекаем к Люси смутною мыслью, что она была именно тем добрым и робким созданием, которому было предназначено сделать его счастливым. Но он смотрел на нее так спокойно, как на статую и так же вполне сознавал ее недостатки, как скульптор, критикующий работу соперника.