Читаем без скачивания Другое тело - Милорад Павич

Вечер был теплым, гребец, которого Захария сразу узнал, улыбался и явно пребывал в прекрасном настроении. Он болтал без умолку, благодаря чему пассажир узнал, что его зовут так же, как и его небесного покровителя, Себастьяном, что живет он тоже на канале Чудес, в доме, соседнем с зеленым, что в эти дни ему повезло и он не только продал глобус, но и нашел покупателя для бокала с письменами на дне, поэтому если синьор Захария по-прежнему не заинтересован, то сегодня же вечером он возьмет бокал из своего жилища и продаст…

На вопрос, куда он плывет и где назначила встречу Анна Поцце, Себастьян ответил, что направляются они ко всем известному месту — Консерватории дельи Инкурабили.

— Что это за место? — спросил Захария, удивив этим вопросом гондольера.

— Неужели вы не знаете? Это приют при монастыре для неизлечимо больных. Там живут девочки и девушки, зараженные такими болезнями, как проказа или та, которая получила название по имени древней богини любви Венеры.

— И что же, там устраивают концерты?

— Конечно, ведь туда принимают только тех больных, у которых есть несомненный музыкальный дар. И в Консерватории дельи Инкурабили есть музыканты, и они дают концерты, которые можно поставить в один ряд с концертами в лучших музыкальных залах Венеции.

— Невероятно, — произнес Захария, глядя в воду.

Слушая неумолчную болтовню гондольера, он заметил нечто, что очень заинтересовало его и от чего он никак не мог отвести взгляд: на углу канала за проросший в стене кустик зацепилось нечто непонятное. Когда они подплыли ближе, ему показалось, что это брошенная или потерянная дамская перчатка. Кружевная перчатка зеленого цвета… Они проплыли совсем рядом с ней и продолжили путь в сторону большего канала, гондольер продолжал трещать:

— Например, в Консерватории дельи Инкурабили есть первоклассные скрипачки и певицы, и эта школа нисколько не уступает церкви Санта-Мария делла Пьета, где долгое время преподавал наш старый рыжий аббат Антонио Вивальди и где сейчас играет прославленная скрипачка Кьяретта…

— Вы на удивление хорошо осведомлены о местной музыкальной жизни, — заметил Захария.

— Ничего странного. Мои пассажиры чаще всего требуют, чтобы я отвез их в оперу или на концерт. — После этих слов Себастьян тихо и очень красиво затянул какую-то мелодию. Сворачивая на перекрестке двух каналов, он добавил: — В одном из таких музыкальных сиротских домов учился пению и я. Как вы уже, вероятно, имели возможность убедиться, от нас, гондольеров, в соответствующей ситуации требуется умение петь… А научиться этому здесь нетрудно. Знаменитых музыкантов и музыкальных заведений в Венеции полно. Например, Мариетта из Сен-Лазаро деи Мендиканти, непревзойденная певица, Анна-Мария, чей смычок прославил Оспедалетто Санти-Джованни-э-Паоло, где живет и играет наша Анна Поцце, едва ли уступят музыкантам и певцам Консерватории дельи Инкурабили, куда мы направляемся…

Большой каменный зал консерватории встретил Захарию гулом и толпой великолепно одетых слушателей, среди которых была и Анна. Она повела и посадила его с краю, рядом с тем местом, которое было предназначено для музыкантов, а сама принялась прогуливаться в толпе. Так же вели себя и остальные. Когда все расселись, он спросил ее, что это за здание, где они находятся, — больница или концертный зал?

Анна улыбнулась и ответила:

— Не бойся, мой красавец, от музыкантш здесь еще никто не заразился. Целоваться с ними тебе не придется…

В ответ Захария высказал удивление, что на концерте нет Забетты, но получил ответ, что она непременно появится. Тут в зале раздались аплодисменты, и на сцену начали выходить музыканты. Последней появилась женщина со скрипкой в руках и в ответ на овацию поклонилась и махнула рукой Анне и Захарии, который с изумлением узнал в ней свою утреннюю гостью.

— Так это же Забетта! — шепнул он Анне.

— Разумеется, она первая скрипка Италии.

В этот момент Забетта приблизилась к ним, сняла с руки довольно большой каменный перстень и протянула его Захарии.

— Пусть пока побудет у вас, он мне мешает играть, — сказала она и добавила: — Берегите его, он бесценен и в то же время ничего не стоит.

Не успел Захария надеть его на большой палец, а исполнители уже заиграли «Времена года». Слушая Вивальди, он еще не знал, что каменный перстень останется на его руке, после того как по окончании концерта Забетта скажет, что она дарит его Захарии, потому что ей от него нет никакой пользы.

Перевалило за полночь, когда Анна и Захария вернулись домой и увидели перед входом гондолу. Они удивились, обнаружив в ней спящего Себастьяна, который показался Захарии очень бледным, что, правда, можно было объяснить сиянием лунного света. Вдруг Анна вскрикнула. Из зеленого дома вышел человек, закутанный в черный плащ. Его лицо закрывала пугающая маска с длинным клювом.

Анна узнала его. Это был, как шепнула она Захарии, от страха прижавшись к нему, венецианский cazzamorte — погонщик смерти, или же перевозчик мертвых. Он пропустил их, не говоря ни слова, потому что свое мрачное дело он уже сделал, и они влетели в зеленый дом, ступени которого были в крови. В комнате маэстро Джеремии, куда их направил один из жандармов, было несколько человек. Захария впервые увидел эту комнату, из которой к нему часто доносились голоса, музыка и звон часов. Здесь было два окна: одно, большое, смотрело на канал Чудес, маленькое — на канал Хризостомо. Большое окно было открыто. В комнате стояли чембало, два зеркала, стенные часы с рубинами вместо цифр, вращающаяся этажерка с книгами и стол, карнавальные маски были развешаны по стенам. Здесь же был карандашный рисунок, вид Венеции, Рио-деи-Мендиканти, судя по всему работы Каналетто, и несколько картин; один из углов занимал диван, обитый венецианским шелком, который кажется сладким на вкус. Пол был испачкан кровью.

В комнате находились кимико — специалист венецианской инквизиции по ядам (наследник в этой должности небезызвестного Казановы) и огромного роста устрашающий человек, хорошо известный каждому жителю города на лагуне, — священник верховного суда Венецианской республики Кристофоло Кристофоли. О нем говорили, что одно только его появление способно вселить ужас в любого храбреца.

Перед ними, развалившись в кресле, лежал маэстро Джеремия. Его руки были окровавлены, на полу у ног лежал разбитый бокал, который Захария сразу узнал и мысленно связал с гондольером, лежащим внизу в гондоле. Рядом с бокалом он рассмотрел и крохотный глиняный флакончик, который Захария видел впервые. Флакончик был без пробки и, судя по всему, пустой. На руке маэстро Джеремии был каменный перстень. Один из жандармов стоял согнувшись над стариком и совершал у самого рта маэстро странные движения. Захария с ужасом отметил, что перстень на руке маэстро Джеремии очень похож на тот, что подарила ему Забетта, он сейчас был на его большом пальце, поэтому тут же сунул руку в карман, чтобы никто не увидел подарка.

— Мертв со вчерашнего дня, — сказал жандарм, с трудом распрямляясь и потирая поясницу, которая у него явно болела.

Анна вскрикнула, а огромный священник повернулся к ней и успокаивающе положил свою тяжелую ладонь ей на затылок.

— Не плачьте, дитя мое, это не его кровь. Его никто не убивал. Сейчас мы узнаем, не отравился ли он.

Повинуясь знаку Кристофоли, кимико сказал:

— Можно утверждать, что он умер вчера около шести часов вечера, судя по тому, что у него на губах засохла пена. Чтобы затвердеть, ей и надо примерно столько времени.

Потом он опустился на колени возле ног покойника. Поднял глиняный флакон и понюхал его.

— Пусто. В нем была вода, — заключил он. — Вода. Судя по посуде, скорее всего та, что привозят из Турции.

После этого он собрал осколки стеклянного бокала и осмотрел их.

— Маэстро не отравлен. Из этого бокала никто не пил несколько месяцев. Он давно не соприкасался с влагой и весь в пыли… Момент!

Кимико повернулся к маэстро и внимательно осмотрел его руку с каменным перстнем. Потом отпустил ее и принялся разглядывать пальцы другой руки.

— Да, ясно, в чем дело, но не ясно почему.

— Что это значит? — спросил Кристофоло Кристофоли.

— Это значит, что маэстро Джеремия, упокой Господь его душу, перед смертью вытер пыль внутри бокала. Вот что он сделал. А зачем он это сделал, мы не знаем. Не знаем мы и того, почему и как он умер. Не знаем, почему в двери этой комнаты торчит вонзившаяся в нее стрела, не знаем, откуда столько крови на одежде маэстро, на флаконе и на бокале, хотя это не его кровь. Ее принес сюда кто-то на своих подошвах, по ступенькам…

После этого Кристофоло осторожно снял перстень с руки покойника, положил его в маленький кармашек своей сутаны и кончиком сапога приподнял левую ступню маэстро Джеремии. Подошва была вся в засохшей крови.