Читаем без скачивания Паутина - Пол Макоули

Дед вряд ли оставил ей еще что-то, кроме пачки детективных романов в желтеющих мягких обложках - книги он покупал, когда сходил на берег в Балтиморе, Бостоне и Нью-Йорке. В тринадцать лет я свалился с мононуклеозом и два месяца лежал с температурой, ко всему безразличный, а горло мое будто скребли колючей проволокой. Питался я в те дни куриным бульоном, горячим травяным настоем и дешевым чтивом. Реймонд Чандлер, Дэшил Хэммет, У. Р. Бернетт, Уильям П. Макгиверн, Корнелл Вулрич, Фредерик Небель, Эрл Стэнли Гарднер. Сочинения из суетной городской жизни, полной грубого индивидуализма и примитивного остроумия, где полно злодеев-мужчин, роковых женщин и ничтожеств. Сочинения, где преступления никогда не оставались безнаказанными, даже если мотивы их так и не прояснялись, где сыщиками были обычные люди, твердые, но сентиментальные одиночки, до безнадежности проникшиеся отчаянным чувством нравственного долга, у которых никогда не иссякали сигареты, пули и едкие замечания. Думаю, что именно тогда я решил, что хочу быть сыщиком. Я перечитал все книги моего деда и все в этом жанре, что бабушка могла найти в местной библиотеке. А затем вернулся в школу - и, казалось, моя страсть к нуару угасла, точно лесной пожар, которому нечем больше питаться. Я на два месяца отстал от товарищей по классу, а это много, когда тебе тринадцать лет. Если не считать неразрывной дружбы с Ником Фрэнсисом, я выпал из всей сложной путаницы школьных взаимоотношений, но это мне жить не мешало. Это только подтвердило романтическую догадку, что я одиночка вроде Майкла Хам-мера или других героев прочитанных за время болезни романов. Однажды темной августовской ночью бабушку свалил удар. Неделю она пролежала в больнице, а затем второй удар унес ее из жизни. Мне было шестнадцать. Какое-то время я прожил у тетки, а затем отец Ника помог мне найти работу: формирование заказов для оптовых зеленщиков. Занявшись этим делом, я предпочел не возвращаться в школу. Работенка была сущей бессмыслицей, но давала достаточно денег на кассеты с музыкальными записями, одежду и хождение по клубам с Ником. Я попытался было попасть в армию, но потерпел неудачу. А затем увидел объявление в «Ив-нинг стэндарт», и мне вдруг взбрело в голову попытаться устроиться в лондонскую полицию.

Отец Ника был знаком с местным констеблем Джеффом Риммером. Тот иногда брал меня покататься в патрульной машине, чтобы я видел, как у их брата обычно идут дела. Позднее он помог мне поступить на службу, натаскав для собеседования («Как бы там ни было, сынок, не говори, что желаешь помочь обществу. Не то подумают, будто ты никчемный социальный работник».). Джефф вышел в отставку пять лет назад. Теперь живет в Эссексе, в бунгало с садиком. Там он выстроил хижину на дереве для своих внуков. Я не виделся с ним с тех пор, как попал в беду, хотя мы разок-другой говорили по телефону. Он приглашал меня в гости. А теперь я и вовсе сомневаюсь, что когда-нибудь увижу его снова. Однажды он спросил меня, почему я остался в полиции после Спиталфилдса, а я не смог дать вразумительный ответ. Все, что мне удалось выдавить: «Я еще не готов уйти».

Был период, когда меня перебрасывали то туда, то сюда в качестве пугала в форме, и в конце концов я попал в Ислингтон. Здесь прослужил пять лет. Дольше, чем продолжался мой брак.

О своем браке я рассказывать не собираюсь. Дело касается только нас двоих. Мы были очень молоды и, как водится в молодости, самонадеянны. Мы воображали, будто у нас из этого что-то выйдет. Мы думали, что сама сила нашей любви разрешит проблемы, с которыми сталкиваются все браки полицейских. Сменная работа, оставляющая ощущение того, что вы постоянно выбиты из колеи. Ненормированный рабочий день. Досуг в любой момент летит к черту, так как надо явиться в суд. И конечно, обычные мерзости, связанные с такой профессией. Вы отпускаете о них шуточки в кругу своих коллег на месте преступления или в буфете, но домой приносите груз, который невозможно сбросить. Темная жуть пролезает вам в душу нежданно-негаданно, и если вы с кем-то вам близким не готовы противостоять ей день за днем, одолевая ее и тесня, усердно и настойчиво, эта жуть мало-помалу изгложет вашу любовь, ничего от нее не оставив. Так случилось и с нами; она теперь где-то замужем за преподавателем по теории медиа. У них двое детишек. Впрочем, я уже сказал, что говорить об этом не хочу…

Как и любой полицейский, который хоть сколько-нибудь отличается от коллег, я то и дело оказывался мишенью для подтрунивания, но научился это сносить. Я смолчал, когда один шутник прикрепил график роста наших служащих к дверце моего шкафчика. С достоинством я носил клички: Оратор, Проповедник, Старски, Минимум, Бонсай, Бриджит. Конечно, мы порой веселимся в участке. Большая часть полицейской работы состоит из рутинных дел, которые идут своим чередом, навевая скуку, и вдруг сменяются диким напряжением и страхом. Но выдаются и такие мгновения, когда взгляд проникает в закоулки человеческой души. Как-то я пытался высказать это моему напарнику Тревору Бейли, а тот рассмеялся и сказал, что это похоже на откровения грустного хиппи.

- Да я не о какой-то хипповой чепухе, - ответил я ему. - Я о реальности. Когда вдруг открываешь глаза на то, что вокруг тебя.

- Я бы предпочел многого не знать, - заявил он. - Я по горло сыт реальностью, такой как она есть. Взять хотя бы особу, которую мы нашли мертвой на этой неделе.

Мы вскрыли ее квартиру, потому что соседи пожаловались на запах. Женщина умудрилась повеситься у себя в спальне с помощью куска электропровода и дверной ручки. Судя по тому, сколько перед дверью скопилось почты, она была мертва самое меньшее месяц. Ее жилище изобиловало личинками, мухами и рыжими муравьями. Жирное пятно в шесть футов в поперечнике осталось на ковре в ее спальне.

- Я не об этом, - возразил я. - Это просто смерть, и конец у всех един. Я имею в виду взгляд на человеческую жизнь, на то, как люди думают, как они видят мир.

- Сталкиваться с тем, что они делают, уже само по себе противно, - ответил Тревор, - даже если не знать, что они думают.

Я так и не смог найти слова, чтобы ему это объяснить, хотя мы через многое прошли вместе. Тревор был хорошим полицейским, но видел в этом простую службу. Или прикидывался, будто видит.

Во всяком случае, тогда я был все еще констеблем и занимался патрулированием. Нас с Тревором Бейли вызвали в супермаркет на Холлоуэй-роуд, где скончался какой-то старик. О происшествии заявил врач, делавший с женой покупки. Как я узнал позднее, причиной смерти послужило мощное кровоизлияние в мозг. Небольшой сосудик, трубочка из эластичной ткани, не толще нити, которая, никем не замечаемая, переносила миллионы галлонов крови свыше девяноста лет. Но вот она внезапно лопнула, и старик упал замертво среди полок с жестянками супов и пакетами макарон. Мы узнали его адрес из счета за электричество, который нашли при нем, и отправились туда, чтобы сообщить дурную весть любому, кто там окажется. Выяснилось, что он жил один. Как я узнал потом, его жена погибла при бомбежке во время войны, детей у них не было, и, он, как моя бабушка, больше не женился. Но какие чудеса явила эта жалкая смерть на людях! Жилье представляло собой клетушку на втором этаже перестроенной викторианской виллы в Таф-нел-парке. Узкая кровать, тщательно, по-армейски, убранная; потертое кожаное кресло; радиоприемник на потемневшем деревянном комоде; небольшая электроплитка рядом со старомодным умывальником; обстановка десяти тысяч комнат лондонских одиночек. Но стены были увешаны картинами, написанными маслом и акварелью. И не такого рода, какие выставляют у ограды Гайд-парка в воскресный день. Там была крошечная акварель раннего Фрэнсиса Бэкона, с полдюжины литографий Эрика Гилла, пейзаж Пола Нэша, акварельный портрет Грэхема Сазерленда, красная с черным картина Говарда Ходжкина и небольшая изысканная бронзовая бычья голова работы Барбары Хепуорт на книжном шкафу, полном первых изданий. Все это добро попало на аукцион и принесло полмиллиона фунтов, доставшихся какому-то дальнему родственнику в Абердине. В свободное время я проделал кое-какую работу по выяснению обстоятельств. Старик трудился старшим клерком в юридической фирме, но почти все деньги и всю свою жизнь вложил в искусство. Каждый день он после работы направлялся в Сохо, где пил в «Колонии», «Карете с упряжкой» или во французском пабе. Он был другом многих художников, помогал им, когда они начинали, и получал положенную награду. Я установил, что во время войны он служил пожарным и оказался одним из тех, кто спасал собор Святого Павла от зажигательных бомб. У него было подписанное настоятелем письмо и медаль короля Георга. Кто бы подумал об этом, глядя на бедного мертвого старика, свернувшегося на полу супермаркета в старомодном костюме, с редкими седыми волосами и кривым вставным зубом во рту?