— Если мой отец был богом, а должен сказать, что я ни в коей мере с этим не согласен, то почему я не бог? Вы ведь пытаетесь сказать, что я сын бога, да?
— По всей очевидности.
— Тогда почему у меня не получается выигрывать на скачках или творить чудеса?
Она шмыгнула носом.
— Все хорошее досталось твоему брату.
Тут Толстый Чарли поймал себя на том, что улыбается. И вздохнул с облегчением. Значит, она все-таки шутит.
— Ага. Только ведь у меня нет брата, миссис Хигглер.
— Конечно, есть. Вон там вы с ним вместе сфотографированы.
Хотя он прекрасно знал, что увидит, Толстый Чарли все же перевел взгляд на фотографию. Старуха определенно помешалась. Стопроцентно.
— Миссис Хигглер, — как можно мягче сказал он, — это я… Просто я ребенком. На фотографии я стою возле зеркальной двери. Это я и мое отражение.
— Да, но еще это твой брат.
— У меня никогда не было брата.
— Конечно, был. И я по нему не скучаю. Из вас двоих ты всегда был хорошим. А от него, пока он жил здесь, были одни только беды. — И прежде чем Толстый Чарли успел хоть что-нибудь вставить, старуха добавила: — Он уехал, когда ты был совсем маленьким.
Толстый Чарли подался вперед и своей лапищей накрыл костлявую ручку миссис Хигглер, ту, в которой не было кружки с кофе.
— Это не так, — сказал он.
— Луэлла Дунвидди заставила его уехать, — не унималась старуха. — Он ее боялся. Но все равно возвращался время от времени. Умел очаровывать, когда хотел. — Она допила кофе.
— Мне всегда хотелось иметь брата, — потерянно протянул Толстый Чарли.
Миссис Хигглер встала.
— Этот дом сам себя не уберет, — сказала она. — У меня в багажнике есть мусорные мешки. Нам, пожалуй, понадобится уйма мусорных мешков.
— Да, — согласился Толстый Чарли.
Ночь он провел в мотеле. Утром они встретились в доме его отца и стали собирать хлам в большие черные мусорные мешки. Вскоре в коридоре выстроились пакеты с вещами, которые предстояло отдать на благотворительность. А еще появилась коробка с мелочами, которые Толстый Чарли хотел оставить на память, в основном фотографии детских лет и до его рождения.
Тут был старый ларь, похожий на пиратский сундук для сокровищ, набитый документами и старыми бумагами. Устроившись рядом с ним на полу, Толстый Чарли взялся их разбирать. Из спальни с очередным набитым поеденной молью одеждой мешком вышла миссис Хигглер.
— Этот сундук твой брат ему подарил, — ни с того ни сего сказала она.
Так она впервые коснулась своих вчерашних фантазий.
— Жаль, что у меня не было брата, — отозвался Толстый Чарли и сам не понял, что сказал, пока не услышал:
— Я же говорила. У тебя есть брат.
— Ну и где мне искать этого мифического брата?
Позднее он не раз будет спрашивать себя, что толкнуло его на этот вопрос. Потакал ли он помешавшейся женщине? Подтрунивал ли над ней? Или просто надо было как-то заполнить повисшую паузу?
Пожевав нижнюю губу, старуха кивнула.
— Да. Тебе нужно знать. Это твое наследие. Твоя кровь. Подойди поближе.
Она поманила его узловатым пальцем.
Толстый Чарли нагнулся. Губы старухи коснулись его уха, когда она прошептала:
— …нужда в нем… попроси…
— Что?
— Я сказала, — обычным голосом произнесла она, — что если у тебя возникнет нужда в нем, просто попроси паука. И он мигом прибежит.
— Попросить паука?
— А я что сказала? Ты что, думаешь, я для моциона разговариваю? Упражняю легкие? Никогда не слышал про то, как говорят с пчелами? Когда я была девочкой на Сан Андреасе, до того, как мои родные переехали сюда, пчелам рассказывали все хорошие новости. Так это и происходит. Скажи пауку. Я так посылала сообщения твоему отцу, когда он исчезал.
— Ну ладно…
— И не говори таким тоном «ну ладно».
— Каким?
— Точно я выжила из ума. Ты думаешь, я не знаю, что к чему?
— М-м-м. Уверен, что знаете. Честное слово.
Но миссис Хигглер не смягчилась. Даже отходить не начала. Взяв со стола кружку, она с обиженным видом прижала ее к груди. Вот теперь Толстый Чарли своего добился, и миссис Хигглер твердо вознамерилась ему это показать.
— Я ничего такого делать не обязана, сам знаешь, — сказала она. — И помогать тебе тоже. Я делаю это только ради твоего отца, потому что он был особенный, и ради матери, потому что она была хорошей женщиной. Я тебе серьезные вещи говорю, важные вещи. Тебе бы следовало меня послушать. Тебе бы следовало мне поверить.
— Я вам верю, — насколько мог убедительно сказал Толстый Чарли.
— А теперь ты только потакаешь старухе.
— Нет, — солгал он. — Честно-пречестно.
В его словах звенела искренность. Его занесло за тысячу миль от дома, в дом покойного отца, к сумасшедшей старухе на грани апоплексического удара. Он признал бы, что луна — это необычный тропический плод, лишь бы ее успокоить.
Миссис Хигглер шмыгнула носом.
— Беда с вами, молодежью, — сказала она. — Вы думаете, будто все знаете, а сами только вчера на свет родились. Да я за свою жизнь забыла больше, чем ты когда-либо знал. Ты ничегошеньки не знаешь о своем отце, ты ничегошеньки не знаешь о своей семье. Я сказала, что твой отец бог, а ты даже не спросил, какой именно.
Толстый Чарли порылся в памяти, стараясь вспомнить имена каких-нибудь богов.
— Зевс? — рискнул он.
Миссис Хигглер издала странный придушенный звук, точно чайник, подавляющий в себе желание закипеть. И Толстому Чарли осталось только признать свое поражение.
— Купидон?
Она издала новый звук, который начался как возмущенный треск, а закончился хихиканьем.
— Так и представляю себе, как твой папочка разгуливает в пушистых памперсах с огромным луком и стрелой.
Она опять захихикала и едва не поперхнулась кофе.
— В стародавние времена, когда он был богом, его звали Ананси.
Вы скорее всего знаете кое-какие сказки про Ананси. Наверное, нет на свете людей, которые не знали бы каких-нибудь историй про Ананси.
Когда мир был молод и все истории рассказывались впервые, Ананси был пауком. Он попадал в разные переплеты и всегда из них выпутывался. Знаете сказку о Смоляном Чучелке, которую обычно рассказывают про Братца Кролика? Изначально это была история про Ананси. Кое-кто считает его кроликом. Но они ошибаются. Он не был кроликом. Он был пауком.
Истории про Ананси живут с тех пор, как люди рассказывают друг другу сказки. В далекой Африке, где все начиналось, когда люди еще не рисовали на скалах пещерных львов и медведей, уже тогда они рассказывали истории — про обезьян и львов и про бизонов. Людей всегда тянуло к великим историям, уводящим в мечту. Так они наделяли свой мир смыслом. Все, кто бегает, ползает, летает и качается на ветках, оказались в этих сказках, и различные племена почитали различных существ.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
