Читаем без скачивания Я из тех, кто вернулся - Геннадий Васильев

– Ну, вот и паши, – засмеялся Матиевский. – А мне с винтовкой интереснее. Я оружие очень уважаю, – Матиевский погладил снайперскую винтовку. – Если бы кинули клич, позвали на войну, набралось бы нас, добровольцев, с армию…

– А может, и не набралось бы, – усмехнулся Шульгин. – Русские за деньги не воюют. Если уж воевать, то воевать надо за взгляды, за идею, а не за тройной оклад. И лучше всем народом, а не поодиночке.

– Все, хватит… Некогда философствовать, прекращай базар, – оборвал всех Орлов. – Вон, уже ребята из первого взвода на подходе. Передадим раненого для эвакуации и продолжаем войну.

Эвакуация раненого сержанта оказалась непростым делом. Еще вчера вертолеты садились на позиции прямо под обстрелом, и летчики низко брили воздух над душманскими позициями. Но на следующий день «вертушки» уже ходили высоко над горами, недосягаемые для пулеметных очередей душманов, и эффективность их собственного огня уже оказалась равной нулю, а посадка вертолета для раненого и вовсе была назначена в шести километрах от места боя. Видимо, командование эскадрильи, потерявшее две дорогих машины и лучших своих летчиков, решило позаботиться о безопасности. И присутствие вертолетов, парящих на недосягаемых высотах, оказалось теперь почти бесполезным.

Пришлось Орлову выделять из поредевшего состава роты специальную группу эвакуаторов во главе со старшиной роты. Прапорщик с невоенной фамилией Булочка принял эстафету с раненым, и вскоре пригибающиеся от тяжести силуэты спасательной группы скрылись за валунами.

11

– Шульгин, принимай незваных гостей, – раздался мягкий ватный голос.

Капитан Шкловский, батальонный замполит, молодой тучный офицер с рыхлой фигурой и, казалось, немного укороченными ручками и ножками, вышагивал среди камней осторожной аккуратной походкой, взмахивая маленькими ручками, озабоченно глядя под ноги, подобно петербургской барышне, лавирующей посреди луж на городской мостовой.

– Мы к вам в гости с подарками… Вот, батальонная батарея не управляется, – слегка задыхаясь, сказал он. – С «вертушек» сбросили двадцать ящиков с минами. Если оставить все в батарее, они же с места не сдвинутся, вгонят их в землю по плечи эти мины. Трофимов приказал раздать всем поровну. Я вот для примера личному составу лично взялся нести одну мину. – Шкловский повернулся и показал торчащий из его худого вещмешка хвост мины. – Давайте, товарищ лейтенант, проявляйте фронтовую солидарность, окажите помощь нашей карманной артиллерии.

Он сделал серьезное лицо, словно стараясь обрести солидность, недостающую его молодому возрасту. Шкловский вообще старался выдерживать дистанцию между собой и всеми офицерами батальона. Обращался со всеми подчеркнуто по-уставному, по званиям и на «вы», держался суховато и вежливо, редко улыбался и никогда не шутил. Не участвовал в перекурах, и даже на общие батальонные застолья, куда силком тащил его батальонный командир Трофимов обмывать ордена, звания или поминать погибших, он приносил с собой сок или пенистый лимонад в банках и, прикрывая ладонью кружку от крепких угощений ротных офицеров, пил только свой лимонад, глотая его с какой-то суровой важностью.

Может быть, батальонный комиссар опасался хоть на мгновение потерять свое начальственное положение среди офицеров, многие из которых были старше его по годам и жизненному опыту? Может быть, ревниво берег свой авторитет от каких-то пятен, а может, просто не умел Шкловский быть искренним и естественным, но только велась всегда какая-то странная игра в субординацию между Шкловским и подчиненными, и многое казалось в этой игре фальшивым.

– Утреннюю политинформацию уже провели, товарищ лейтенант? – деловито спросил он, доставая из планшета чудом сохраненную в чистоте нарядную красную папку. – Я вас уже инструктировал, что если нет возможности во время операций проводить двухчасовые политические занятия, нет подобающих условий, то политинформация минут на десять – это мероприятие возможное и важное.

Шульгин поморщился, не зная, как ответить: соврать с легкостью, как лихо врали взводные о проводимой политработе, или ответить прямо, а значит, грубо.

– Возможность трепаться есть всегда и везде, – наконец нехотя сказал он, – только хотя бы здесь, в горах, отдохнуть от лишней болтовни, товарищ капитан. – Неловко пожал плечами и посмотрел Шкловскому в глаза: – Ну, пустая же трата времени – воздух сотрясать языком. Тут бы успеть оружие почистить, боеприпасы пересмотреть, портянки сменить. Да просто посидеть перед тем, как на целый день такую вот ношу на шею кинуть. – Кивнул на туго набитые вещевые мешки.

Шкловский сердито поджал губы.

– Это же ни в какие ворота… Хоть уши зажимай, не понимаю… Знаете, товарищ лейтенант, что вы на самом плохом счету в нашем полку как политический работник. Вы бы вот поменьше махали шашкой, а работали, как подобает коммунисту. Вы же не так давно из училища, весь теоретический курс партполитработы еще наизусть помните. А я не удивлюсь, если узнаю, что у вас партийное собрание не приводилось с нового года.

Шульгин усмехнулся. Партийное собрание в их роте не проводилось уже не три месяца, как наивно ужасался Шкловский, а больше года, хотя аккуратные липовые протоколы, заполненные ротным писарем по шаблону, регулярно сдавались в канцелярию батальона. Однако такой правды Шкловский не выдержал бы.

– Вы меня пригласите на ближайшее партийное собрание, товарищ лейтенант, – проворчал Шкловский сухо, – я выступлю с докладом о необходимости активной политической работы в боевых условиях. Жду вашего приглашения.

Он выпрямился, скрестил короткие ручки на заметном животике, который едва стягивали пластины новенького чешского бронежилета, и вызывающе поглядывал на Шульгина, будто ожидая немедленного приглашения на столь высоко ценимые им собрания.

Тот пожал плечами:

– Вряд ли вы расскажете нам что-нибудь новое, товарищ капитан. Между прочим, на государственных экзаменах, которые я в военном училище сдавал не так давно, как вы точно заметили, мне именно такой вопрос и достался: партийно-политическая работа в боевых условиях. Интересное совпадение, не правда ли, товарищ капитан? Из сотни вопросов досталась та тема, которую уже через несколько месяцев пришлось проверять на практике.

Шкловский хмыкнул, взмахнул пухлой ладошкой с маленькой расческой, которую он словно фокусник вытащил из глубины многочисленных своих карманов:

– Интересно, товарищ лейтенант, как вас оценила государственная комиссия?

– А вы поглядите мой диплом, – ответил Шульгин, – в моем личном деле лежит оценочный лист. Государственный экзамен сдал на «отлично». Я отвечал самым первым председателю экзаменационной комиссии, какому-то московскому генералу из ГЛАВПУРа. А вы сами знаете, во время «ГОСов» столичным генералам в училищах демонстрируют только самых сильных выпускников. Чтобы произвести на них неизгладимое впечатление.

Шульгин пододвинул к себе автомат, резким движением скинул крышку ствольной коробки и стал разбирать оружие отточенными выверенными движениями, продолжая спокойно разговаривать с напряженным Шкловским.

– Генералу ответ понравился. – Усмехнулся, продолжая протирать промасленной ветошью спусковой механизм. – Даже предложил оставить меня на кафедре партийно-политической работы преподавателем. Наши офицеры чуть не окаменели. Потом ротный осмелился возразить. Если бы, говорит, товарищ генерал, вы все четыре года с этим отличником бились насмерть, вы бы ему только одно направление выдали – в рудники, на Колыму. Я, говорит, сам туда попрошусь, если он в училище останется. На Колыму, правда, разнарядки не было. Но вот в Кушкинскую дивизию была единственная разнарядка. Говорят, дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут. Но вот я на Кушке был, а потом оказался еще дальше Кушки – и командую, как правило, небольшим отделением в группе прикрытия.

Шульгин кивнул в сторону прислушавшихся к разговору парней из авангардной группы.

– Если посмотрите мой аттестат, обратите внимание, мог получить золотую медаль, но на последнем четвертом курсе срезали на экзамене по уставам. Сказали, нельзя ставить больше того, что вытворял все четыре года. Поставили троечку с натяжкой.

– Да, – крякнул Шкловский внушительно, – с уставами вы, действительно, не в ладах до сих пор. Просто удивляюсь, как вам удается сохранять авторитет среди личного состава. Не вижу никакого личного примера от вас. А личный пример для офицера – это буквально все! – Шкловский качнулся, шевельнув завязанную на тесемках вещмешка мину, словно специально выставленную напоказ. – Ладно, товарищ лейтенант, не буду мешать распоряжаться с боеприпасами. Мины на этой операции нужны просто как воздух. Вчера мы бы ни на шаг не продвинулись, если бы не собственная батарея за спиной.