– Хорошо. Буду стараться не дать вам заснуть.
Они выпили, смешав скотч с водой из бака. Было так жарко, что им показалось, что виски выходит из тела с потом быстрее, чем они успевают пить его. Хью еще немного увеличил количество кислорода, и тут заметил, что потолок неприятно горяч.
– Барбара, должно быть, над нами горит дом. Потому что потолок – слой бетона толщиной в тридцать дюймов, да над ним еще фута два почвы.
– Как вы думаете, какая температура там, снаружи?
– Трудно сказать. Вероятно, мы находимся недалеко от эпицентра взрыва. – Он еще раз пощупал потолок. – Я сделал эту штуку более чем прочной – потолок, стены и пол представляют собой сплошную бетонную коробку, усиленную стальной арматурой. И правильно. У нас еще могут быть затруднения с дверьми. Этот жар… К тому же, их вполне могло заклинить взрывом.
– Так мы в ловушке? – тихо спросила она.
– Нет, нет. В полу этой комнатки есть люк, ведущий в туннель, защищенный бетоном. Он выходит в канаву за садом. В случае чего мы пробьемся – у нас есть лом и гидравлический отбойный молоток – даже если выход завален и покрыт вулканическим стеклом. Это меня не тревожит; меня тревожит другое – сколько мы еще продержимся здесь, внутри… и будет ли безопасно выйти наружу.
– А как с радиоактивностью?
Он поколебался.
– Барбара, какая вам разница. Вам что-нибудь известно о радиации?
– Конечно. В колледже я в основном занималась ботаникой. И в генетических экспериментах мне приходилось пользоваться изотопами. Хью, мне легче будет узнать самое худшее, чем пребывать в неведении – из-за этого-то я и плакала.
– М-м-м… Положение гораздо хуже, чем я сказал Дьюку. – Он указал большим пальцем через плечо. – Счетчик вон там, за бутылками. Сходите, посмотрите.
Она отправилась к счетчику и некоторое время оставалась у него. Вернувшись, она молча села.
– Ну, как? – спросил он.
– Можно, я выпью еще немного?
– Конечно! – Он налил ей виски и разбавил его.
Она глотнула виски и тихо сказала:
– Если радиация не начнет уменьшаться, то к утру дойдет до красной черты. – Она нахмурилась. – В принципе, конечно, это еще не предел. Если я правильно помню, то тошнить нас начнет не раньше, чем на следующий день.
– Да. Но излучение скоро начнет спадать. Вот почему меня больше беспокоит жара. – Он взглянул на термометр и еще немного приоткрыл вентиль. – Сейчас работает батарейный поглотитель; не думаю, что нам стоит в такой жаре крутить ручной воздухоочиститель. Одним словом, о це-о-два начнем беспокоиться только тогда, когда станем задыхаться.
– Резонно.
– Давайте не будем больше говорить о подстерегающих нас опасностях. О чем бы вы хотели поговорить? Может быть, расскажете немного о себе? – Да мне и рассказывать-то почти нечего, Хью. Пол – женский, белая, двадцати пяти лет от роду. Учусь – вернее училась – в школе после неудачного замужества. Брат – военный летчик – так что, может быть он и уцелел. А родители мои жили в Акапулько, так что может и они живы. Детей, слава богу, нет. Я очень рада, что Джо спас своего кота. Я ни о чем не жалею, Хью и ничего не боюсь… Только как-то тоскливо… – Она тяжело вздохнула. – Все-таки это был очень хороший мир, даже несмотря на то, что в нем я была несчастлива в браке.
– Не плачьте.
– Я не плачу. Это не слезы. Это пот.
– О, да. Конечно.
– В самом деле. Просто невыносимо жарко. – Она вдруг завела руку за спину. – Вы не против, если я сниму бюстгальтер, как Карен. Он буквально душит меня.
– Пожалуйста. Дитя мое, если вам так будет легче – снимайте. Я на своем веку насмотрелся на Карен, не говоря уже о Грэйс. Так что вид обнаженного тела не шокирует меня. – Он встал и подошел к счетчику радиации. Проверив его показания, он взглянул на термометр и еще больше отвернул вентиль на баллоне.
Вернувшись на свое место, он заметил:
– В принципе, я мог бы запасти вместо кислорода сжатый воздух. Тогда мы могли бы курить. Но я не думал, что придется использовать его для охлаждения. – Он, казалось, совершенно не обратил внимания на то, что она последовала его приглашению чувствовать себя как ей удобнее. – Я, наоборот, беспокоился о том, как обогреть убежище. Хотел придумать печь, в которой использовался бы зараженный воздух. Без какой-либо опасности для обитателей убежища. Это вполне возможно. Хотя и трудно.
– Я и так считаю, что вы все замечательно оборудовали. Я никогда даже не слышала об убежище с запасом воздуха. Ваше, вероятно, единственное. Вы настоящий ученый. Верно?
– Это я-то? Боже, конечно же нет. Единственное, что я закончил, это школа. А то немногое, что я знаю, я почерпнул за свою долгую жизнь. Кое-что во время службы во флоте, кое-что на заводе, кое-что из самоучителей. Потом я некоторое время проработал в одной строительной конторе и там узнал кое-что о строительстве и трубах. После этого я стал подрядчиком. – Он улыбнулся. – Нет, Барбара, я просто нахватался всего понемногу. Своего рода курьез. Вроде нашего «Если не ошибаюсь, доктора Ливингстона».
– А почему у вашего кота такая странная кличка?
– Это все Карен. Она так прозвала его за то, что он большой исследователь. Сует свой нос абсолютно во все. Вы любите кошек?
– Даже не знаю. Но доктор Ливингстон – просто прелесть.
– Это верно, но мне вообще нравятся кошки. Котом нельзя владеть, он – свободный гражданин. Вот, например, собаки – они дружелюбны, веселы и верны. Но они – рабы. Это не их вина, они стали такими за долгую жизнь рядом с людьми. Но рабство всегда вызывает во мне тошнотворное чувство, даже если это рабство животных.
Он нахмурился.
– Барбара, я, наверное, не так огорчен тем, что произошло, как вы. Может быть это даже хорошо, для нас. Я имею в виду не нас шестерых, я говорю о нашей стране.
– То есть как это? – искренне удивилась она.
– Ну… конечно тяжело рассуждать на такую сложную и пространную тему, когда сидишь скорчившись в убежище и не знаешь, сколько еще удастся продержаться. Но… Барбара, уже на протяжении многих лет я обеспокоен судьбой нашей родины. На мой взгляд наша нация стала превращаться в стадо рабов – а ведь я верю в свободу. И, может быть, война повернет этот процесс вспять. Может быть, это будет первая в истории человечества война, которая более губительна для глупцов, а не для умных и талантливых.
– Как же так?
– В войнах всегда прежде всего гибла самая лучшая молодежь. На сей раз те ребята, которые служат в армии, находятся в большей безопасности, чем гражданское население. А из гражданских больше всего шансов уцелеть у тех, у кого хватило ума как следует подготовиться к войне. Конечно же, правил без исключений не бывает, но в основном все именно так и есть. И людская порода постепенно улучшится. Когда все кончится, условия жизни будут очень суровыми, но от этого людское племя выиграет еще больше. Ведь уже на протяжении многих лет самым надежным способом выжить было быть совершенно никчемным и оставить после себя выводок столь же никчемных детей. Теперь все будет иначе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
