– Виктор, – тихо сказал я.
– Ещё недолго осталось, минут двадцать, – он говорил так, словно успокаивал – но не меня, а себя.
И сразу же перевел взгляд на сцену.
– Хорошо, – я улыбнулся одними уголками губ и тоже стал внимательно смотреть на выступающую доярку.
Дородная женщина, очевидно, передовик производства – судя по нескольким медалям, – говорила уже минут пять, но слова её речи с трудом доходили до моего сознания. Всё же советский официальный язык был очень труден для восприятия, особенно в больших количествах – это я ещё в Москве понял, когда пытался расслабиться под бубнёж телевизора. Привыкнуть к нему я так и не успел.
А в Сумах официоз ещё и разбавлялся суржиком. Перед командировкой я немного понервничал, ведь в УССР всё делопроизводство должно было вестись на двух языках, одним из которых был украинский, который я мог только пародировать. Но из памяти «моего» Орехова я извлек некоторые подробности украинизации города Сумы – и успокоился. В реальности эта норма приводила к тому, что у народа были двуязычные документы типа паспортов, водительских прав или дипломов, а местные горисполком и комитеты партии публиковали свои постановления на двух языках. В обычной жизни в ходу был русский язык, который серьезно разбавляли всякие «шо», «оце», «та», «такэ» и специфическое гэканье, а во вполне официальных документах встречался, например, забавный оборот «в такой способ». В общем, своеобразная южнорусская балачка с местечковым акцентом.
Мне, как приезжему «москалю», дозволялось говорить и писать на чистом русском. К тому же «мой» Виктор тоже слегка гэкал, от чего я не стал избавляться после вселения – у него это получалось даже забавно и своеобычно. В его памяти я нашел воспоминания о том, как из него выбивали сумский суржик на курсе молодого бойца – слава богу, не в прямом смысле, а в моральном. Но для восемнадцатилетнего пацана это были равнозначные понятия.
Я был уверен, что через полгода увезу из Сум весь набор молодого любителя суржика, и в Москве мне придется серьезно поработать над своим произношением, чтобы вернуть его в общепринятую норму и избавиться от того, что учеными называлось «фрикативным южнорусским «г». Но это будет нескоро, а пока я отдался на волю провидения и местного диалекта, чтобы побыстрей стать тут своим хотя бы в первом приближении.
***
Торжественное заседание действительно закончилось через двадцать минут – вернее, через двадцать три, Макухин ошибся совсем чуть-чуть. Потом меня выловил Чепак, который строго наказал остаться на банкет, на который позвали не всех. Впрочем, банкет – слово слишком громкое, этот прием пищи был, скорее, похож на завтрак в каком-нибудь турецком отеле средней руки в благословенные нулевые. Мы с женой тогда успели воспользоваться некоторыми послаблениями в службе и пару раз смотались во «всё включено», так что я хорошо представлял, как выглядит грамотно организованный фуршет. Здесь его организовали неправильно.
Расставленные буквой «П» столы, которые плотно облепили стоящие званные и избранные – стульев не предполагалось. Блюд с закусками было много, но распределение подкачало – на одном конце всё могло быть заставлено скупым набором фруктов, а на другом горами лежала мясная нарезка. Только что алкоголь официанты расставили более-менее равномерно, а наибольшее изобилие наблюдалось у перекладины буквы «П», где обитали секретари обкома и прочие официальные лица, включающие и моего полковника. Они, кстати, вкушали сидя – в отличие от передовиков и передовиц.
Мне досталось место с краю длинной ноги «П», как раз рядом с мясным изобилием, в котором почетное место занимали разные виды сала. Я вспомнил заповедь про большую семью и постарался клювом не щелкать – впрочем, закуска как раз спросом не пользовалась. У меня было ощущение, что за три с лишним часа собравшихся замучила жажда, поэтому пили они как не в себя, пьянели быстро, и то один, то другой выбывали из дальнейшего состязания. Кто-то уходил сам, кого-то уводили всё те же комсомольцы, которые, наверное, передавали бесчувственные тела персональным водителям для вывоза их по домам. В целом всё было даже благопристойно.
Соседей я не знал – большинство были с производств и колхозов с совхозами, и они меня интересовали мало. Но компанию я поддержал – даже выпил
