затем уже без спроса или предупреждения прошлёпала в комнату и привычно устроилась на диване.
И снова слушала, позволяя мне говорить, говорить и говорить, причём обо многом — впервые, что поражало и самого рассказчика…
Но много ли можно поведать об окружающем мире за несколько тягучих часов влажной ночи, накрывшей огромное гнездо? Буду честен — я попытался успеть как можно больше.
А когда к границам Юдайна-Сити подступил рассвет, осторожно, будто мог спугнуть, подозвал к окну. Проведя по сенсорам настенного клавиатона и практически обнулив тонировку стёкол, я впервые показал ей сверкающее миллиардами огней и пронизанное первыми лучами солнца место обитания орд хвостатых существ (и парочки бледношкурых).
Показал наш новый дом до скончания веков.
Она встала рядом — ошеломлённая потрясающей картиной, едва заметно подрагивающая, вновь уязвимая и растерянная. А ещё очень красивая. И хотя сравнивать мне было решительно не с чем, это я знал так же точно, что чу-ха умеют кусаться.
Только теперь я в полной мере оценил, что девушка едва ли ниже меня, разве что самую малость; приятно поразился её стройности, но не худобе; и запаху, которому до этой ночи не было места во всём беспредельном Тиаме.
Да, этот рассвет мы встретили вместе, что в других обстоятельствах могло бы выглядеть безумно романтично. Но я определённо солгу, если скажу, что не хотел бы совершенно иной причины нашему недосыпу и совместной радости первым лучам…
С трудом растягивая эластичную ткань, девушка скатала капюшон, наконец-то освободив короткие, почти как у меня, волосы цвета тёмной корицы. Потянула подсыхающую ткань и с шеи, но та ещё липла, цепляясь за смуглую кожу микроскопическими коготками, и кареглазка с гримасой боли бросила затею.
А затем начала, наконец, спрашивать.
Почти лишившись необычного акцента, который я уловил в её голосе сразу после пробуждения. Уже не сбиваясь на странные слова и не путая термины. Порождала вопрос за вопросом, старательно запоминая, обдумывая и уточняя. Про мироустройство, верования, уклад управления гнездом, принципы работы фаэтонов и ветростатов.
Каждый раз, когда она хотела что-то переспросить, на лбу отчётливо проявлялась уже знакомая извилистая морщинка, мягкая запятая, элегантный символ задумчивости и сосредоточенности. Разумеется, казавшийся мне всё более и более привлекательным…
Позже я, конечно же, немало корил себя. Достаточно грубо и без преуменьшений ругал, что думать той бесконечной ночью было нужно не набухшим членом, едва прикрытым полами пальто, а башкой, причём трезво и быстро.
Тогда (без гарантий, но с немалой вероятностью), мы оба успели бы вытянуть из худеющего сознания девчонки чуть больше, чем воспоминания о снах про абстрактную мать матери, даже внешности которой та описать не могла. Может быть, это даже как-то повлияло бы на последующие события…
Но я не успел, не подумал, не сориентировался. И да, чего лукавить? Б о льшую часть времени я размышлял, как избавиться от непроходящего стояка…
А когда за полупритушенным окном разгорелось полноценное утро, девушка стала уплывать. Прямо на глазах, запинаясь на полуслове и клюя носом в середине вопроса.
Осторожно забрав из тёплых пальцев чашку остывшей чинги (пятую? шестую?), я едва успел в который раз придержать её за затылок, чтобы не стукнулась о подлокотник дивана. Только теперь ощутил усталость и сам — выматывающую, сильную, так и клонящую к матрасу. И лишь отправился в спальню за подушкой, как в дверь забарабанил неугомонный сопляк, подосланный Сапфир…
В общем, всё, что я успел, так это затолкать ночной «подарок» — полусонный, едва переставляющий ноги и путающийся в халате, — в кабинет. Торопливо расстелил на рабочем столе одеяло и ещё одно набросил сверху, уложил бедняжку на сие убогое ложе, плотно прикрыл дверь, проветрил нору и избавился от второй чашки с посторонним запахом.
Всё, что оставалось делать после, так это богохульно молиться сразу и Когане Но, и Двоепервой Стае, чтобы спящая ничем себя не выдала. Ну а ещё через четверть часа в моё скромное жилище пожаловала весьма благородная и не менее набожная Чинанда-Кси фер вис Фиитчи…
А затем — отмечу откровенно, — последовавший за приходом босолапой вистар вечер накатился столь же внезапно, как совсем, казалось бы, недавний рассвет.
Девчонка проспала до четырёх пополудни, причём крепко, вроде бы даже с комфортом и ни разу не грохнувшись со стола. Свернувшись в комок, чуть подёргивая ногами и шевеля губами, но практически бесшумно. Переносить её на кровать я не решился, и потому бесцельно шатался по норе, совсем новым взглядом рассматривая собственные отражения.
Конечно, моей растерянностью так и норовили воспользоваться соблазны.
Бутылка паймы на тумбе постоянно лезла в поле зрения, и даже заставила плеснуть в пиалу… но пить я так и не стал, со стоном заставив себя вылить ароматный глоток. Между ног без перерывов зудело призывно и тяжело. Свежесваренная чинга тоже осталась нетронутой.
Всё ещё не покоряясь сну, я попробовал записать вопросы, которые по-настоящему стоило бы задать девчонке. Дополнял, корректировал, выдумывал новые, но в итоге стёр весь список и пометки.
В какой-то момент меня начало подмывать непременно связаться с кем-то из родных или знакомых. Может быть, даже с Нискиричем. Или с Зикро. Или с Аммой. Да хоть бы с ворчливыми стариками-храмовниками, которых не видел с самого начала этой безумной кутерьмы.
Единожды палец чуть не дрогнул найти в Мицелиуме контакты самого Хадекина фер вис Кри, но эту шальную мысль я погнал, как совершенно несвоевременную и отчасти недостойную. Всё закончилось тем, что никого я вызывать не стал, с лучезарной мудростью рассудив, что спешка хороша лишь при вычёсывании блох.
Тогда я попробовал успокоиться.
Даже попытался медитировать.
Разобрал и старательно вычистил «Молот». Протёр и смазал ботинки. Как мог, избавил одежду от пятен грязи и пыли. Снова сел в уютную асану Новорождённого Победителя, освободил сознание, проник в саму суть тяжёлых мыслей, отмёл их без анализа… но едва не заснул.
Покорившись неизбежному и устроившись на диване, всё же позволил дрёме одолеть. Спал недолго, нервно, то и дело вздрагивая и открывая глаза; то обливаясь жарким п о том, то замерзая.
п.3.; г.2; ч.3
Затем дверь в кабинет тихонечко отворилась, и на пороге возникла она — жаркая ото сна, смущённая, измученная и ранимая до того, что снова защемило сердце. Мигом избавившись от последних хлопьев дрёмы, я вскочил и показал, как полноценно воспользоваться санитарным узлом.
Не очень-то узнавая собственную суетливость, соорудил из скудных припасов что-то съестное, одновременно открыв несколько функций пищевого конструктора, о которых даже не подозревал. Получилось солидно, ароматно, хоть и не очень приглядно на вид.
Умывшись, девчонка
