— Увы, увы! — произнёс второй. Потом оба встали.
— Боливия, — сказал я, — это что такое?
— Страна, — обернувшись, ответили старички.
Я задумался. Страна… Где?
Подумав минутки три, я понял, что не знаю, где такая страна. Я вспомнил озеро с забавным именем Титикака и водопад Ниагару, я представил себе Берег Слоновой Кости и реку Оранжевую даже — но где Боливия, я не знал.
— Играем в мяч? — сказали ребята.
— Боливия, — сказал я.
— Что?
— Страна такая. Боливия, Боливия, — сказал я и быстро пошёл домой.
Что я знал? Я знал, что в Боливии растут деревья, каких под Москвой не бывает, я знал ещё, что Боливия — это страна. Но я не знал, где она находится, и я понял, что я не успокоюсь, пока не узнаю, где она.
Возле выхода из сада я на всякий случай огляделся — нет, куда там, старички исчезли. Я заторопился домой.
— Мама! — закричал я, влетая в комнату.
— В магазин ушла, — сказала бабушка.
— Бабушка, — сказал я, — где Боливия?
— Какая? — спросила бабушка.
— Страна такая, — сказал я, — Боливия.
— Не знаю, милый, — сказала она, — мы в классах не обучались. Это вам теперь счастье, хочешь учиться, учись…
— Боливия, Боливия, — повторял я, — страна такая…
Я постучался к нашему соседу, Анатолию Генриховичу. В квартире говорили, что он поэт и пишет книжки. Он сидел, подняв голову кверху, с карандашиком в руке.
— Анатолий Генрихович, — сказал я, — где Боливия?
— О! Боливия! Синее бездонное небо…
— Где она находится?
— Далеко. Оч-чень. Там, где сизые воды Атлантики лижут жёлтый прибрежный песок, там, где пальмы отбрасывают продолговатые тени…
— Это где? — спросил я. — Далеко от Москвы? Или, может быть, вовсе в Африке?
— Что?
— Где эта Боливия находится?
— Ма-альчик, — сказал он, — я занят. Я занят, потому что пишу стихи. Ступай!
— А жена ваша дома? — спросил я уже в дверях.
— Она на примерке у портнихи. Ну, ступай же… «О-о! — забормотал он. — Я всё хожу и нахожу стихи…»
Я отправился на кухню. Мама уже пришла и возилась с обедом. Я хотел было спросить у неё про Боливию, но дверь отворилась — и вошёл папа. Вернулся с работы. Папа у нас умный, он физик и занимается физикой.
— Папа! — закричал я. — Здравствуй!
— Здравствуй, здравствуй.
— Папа, где Боливия?
— Потом, потом, — сказал папа, — немного попозже.
— Папа, — сказал я, — я очень, очень хочу знать, где Боливия. Неужели ты не знаешь, где Боливия?!
— Не знаю, не знаю. Не до этого. Своих хлопот хватает.
— Мама! — воскликнул я.
— Оставь мать в покое! — строго сказал папа.
Я вспомнил про соседку Валю.
— Валечка, — входя, попросил я Валю, — где Боливия?
— Не знаю, Алёшенька, не знаю, миленький, и вообще, когда я тороплюсь на танцы, лучше ко мне не приставать. Не при-ста-ва-ать! — пропела она.
Я тихонько закрыл за собой Валину дверь. Больше соседей не было. Я вышел на лестницу.
Снизу поднималась девушка-почтальон.
— Эй, — сказал я, — не знаете случайно, где Боливия?
— Что?
— Где находится страна Боливия? Не знаете?
— Знаю, — сказала она.
Я так и сел.
— Где? Где?! Где она находится?!
— Успокойся, успокойся, — стала упрашивать меня девушка, снимая с плеча здоровенную сумку. — Ох, ты, горе моё, как же нам быть-то, а? Карта есть?
— Не-а.
Она взяла с пола обгоревшую спичку и прямо на стене («Как бы не влетело нам», — подумал я) стала что-то быстро рисовать. Я присмотрелся, и сердце у меня замерло. Как ловко она всё изобразила! Я увидел и узнал Америку. Все заливы и проливы. И острова. Полуостров Флорида был прямо перед моим носом.
— А Южную Америку узнал? — спросила девушка.
— Ещё бы! Вон она. Чуть пониже.
— Не пониже, а южнее. Вот здесь, — ткнула она спичкой в стену, — рядом с Бразилией и Аргентиной. Понимаешь?
— Понимаю, — сказал я, — конечно, понимаю. Откуда тебе всё это известно?
— Люблю мечтать про разные страны! Дома у меня книжек полно. Остров Пасхи, Конго, Боливия…
— Там огромной высоты деревья, — сказал я, — и жаркое солнце, и большущие листья растут прямо на земле. Айда в Боливию?!
— До свиданья, — улыбнулась она мне, подымая на плечо свою здоровенную сумку. — Мне некогда, разношу письма.
И она взлетела вверх по лестнице.
Я побежал вниз. Теперь я знал, где растут замечательные деревья, о которых так сокрушались старички учёные. Я решил, что обязательно отыщу их, чтобы побольше узнать у них про страну, где деревья выше домов, а солнце печёт целый день и длинные лёгкие лодки быстро скользят по реке.
Кто ж его знает, может, потом и удастся вырастить эти деревья и у нас под Москвой.
Хочется петь вместе с ним
Автобусы — это вещь.
Папа говорит: «Возникают мысли о далёких странствиях и необозримых горизонтах».
Я, когда еду, иногда… тоже… о горизонтах.
Наша школа от меня — две остановки. Мы с Федькой всегда пешком ходим. Сначала бежим до угла — кто быстрее, а потом уже спокойно, а тот, кто проигрывает, кто последним прибежит, тот несёт портфель другого до самой школы. Если вы видите утром толстого человека с двумя портфелями — это Федька.
А когда мы опаздываем — едем на автобусе, две остановки. Автобусы у нас, как и везде, без кондуктора. Сам себе билет отрываешь, а водитель сам остановки объявляет, без всякого кондуктора. У него в кабине возле головы такая штука висит — микрофон, и он в него говорит, а усилители усиливают. Получается громко и здо́рово.
Однажды мы с Федькой побежали до угла, кто быстрей, и я прибежал первым, потому что он вообще слон и ещё он упал. Я его долго ждал на углу, потом он подошёл, и я сказал:
— Вот тебе портфель, мой дорогой.
А он сказал:
— Фигос под нос.
А я говорю:
— Не совсем ясно почему.
А он говорит:
— Было нечестно.
А я говорю:
— Тоже не совсем ясно.
А он говорит:
— Было скользко.
А я говорю:
— Ну и что же? Мне тоже было скользко.
А он говорит:
— А мне было скользее, я…
А я говорю:
— На.
А он говорит:
— Н-на! — и как бацнет меня по голове портфелем.
Потом мы оба упали в снег, а потом нас кто-то за воротники поднял из снега и сказал:
— Нарушение порядка — раз. Все дети давно в школе — два.
Мы тогда с Федькой немного повернулись, немного стукнулись носами и увидели милиционера.
Тогда Федька запыхтел, как слон, и ка-ак дёрнется от милиционера. Сам выдернулся и меня выдернул, потому что мы нечаянно сцепились крючками, которые на пальто, у воротника. И побежали скорей на автобус, чтобы в школу не опоздать, и Федька первый раз в жизни прибежал со мной наравне, потому что мы так крючками и не расцепились.
Потом мы расцепились, подошёл автобус, мы в него залезли и видим — сидит дядька в очках и в шляпе, и ещё кто-то поёт.
Федька говорит:
— Плакать хочется, какая песня. Душещипнутельная.
В шляпе сказал:
— Это этот чёрт поёт, водитель. Поёт уже пятую остановку. Остановки не объявляет. Я не знаю, где мне сходить.
Я говорю:
— Как поёт! Как поёт! И как ясно слышно!
Шляпа говорит:
— У него там, у чёрта, микрофон. А вон видите, ящички — это динамики. Я инженер, мне это понятно. Но он в микрофон объявлять остановки не хочет. Он петь хочет. От самого кольца поёт.
— Ох и песня! — сказал Федька. — Хочется петь вместе с ним.
— Федька! — заорал я. — Сходить! И так одну остановку проехали. В школу ведь.
— А мне-то как быть? — сказала шляпа.
Но мы уже выскочили.
С тех пор я стал в школу только на автобусе ездить, на этом самом. Даже если Федьки не было, — всё равно ехал. Я даже остановку в другую сторону шёл, чтобы подольше послушать, как наш водитель поёт. Он всегда в одно и то же время ездил. Тем, кто не знал, не нравилось, он ведь остановку часто объявлять забывал. Многие ругались и говорили, что надо бы написать жалобу. Несколько раз так говорили, представляете?
Тогда мы с Федькой однажды пораньше приехали на кольцо и разыскали его.
— Здоро́во! — сказал я ему. — Это — я, а это — Федька.
Он вытер тряпкой руки и поздоровался с нами за руку.
— Чем могу быть?.. — сказал он.
— Они на тебя жалобу хотят написать, — сказал я. — За то, что ты поёшь, а остановки не объявляешь.
— Уже, — сказал он. — Уже пришли три жалобы.
— Ты пой куда-нибудь в сторону, — сказал я, — куда-нибудь влево. Чтобы не в микрофон.
— Мне вперёд смотреть надо, — сказал он.
— Ну, тогда ты пой потише, — сказал я. — А мы будем поближе к тебе садиться.
— Нет, — сказал он. — Это я не могу. Песня есть песня. Кое-где её надо петь тихо, а в основном — громко.
— Ну, хорошо, ладно, — сказал я, — пой громко, но объявляй ты, ради бога, остановки.
