губки, — ты хочешь, чтоб я перед тобой сама дрочила?
— Но ты ведь обещала, дочь моя.
— Что правда, то правда… Верно…
Похоть боролась со стыдом. Как вы думаете, что победило?
Валька, бесстыдно раздвинув ноги, привстала, уселась перед отцом и стала изучать свое влагалище, расставив ножки. Виталию Петровичу уже снова захотелось выбросить семя. Девушка раздвинула пальчиками губки; оголился клитор. Ей стало приятно. Сейчас, сейчас…
— Папочка, — Валя снова, казалось, читала мысли, — ты, наверно, хочешь кончить!
В. Петрович, ничего не говоря, стал задумчиво мастурбировать дочуру. Его пальцы ласкали девчоночье тело более умело, нежели руки пианиста любят свой инструмент. Мой друг музыкант, мой друг музыкант.
— Папка! — внезапно проснулась Валька. — А поонанируй тоже!
— Нет, — Виталию Петровичу нравилось говорить пошлости, — сначала кончишь ты, моя милая, да, испытай, слови оргазм, а там уж что будет со мной — разберемся.
— Я хочу, чтобы ты спустил.
— Солнышко мое, сначала спусти ты. Ну как?
Отцова рука гладила треугольник волос, забиралась в самые сокровенные тайны девчоночьего бытия, пипике было очень приятно. Окончательно бросив стыдливость, Валя бесстыдно кончила, как малолетняя шлюшка.
— Ты хочешь, чтобы я брызнул? Знаешь, что самое приятное может быть в жизни человека? Мастурбирующая дочь. Кончи для меня, еще раз, пожалуйста.
— Папа, ты точно этого хочешь?
— Очень хочу. Хочу видеть, как ты делаешь это
— Папа, мы, кажется, занимаемся каким-то не тем делом!
— Продолжай, доченька (рука Валюши против ее воли снова начала трогать пуговку клитора, ей было немного стыдно сидеть совершенно голой перед отцом, но что делать, между ножек звенело) — я сейчас на тебя подрочу. Папа?
— Да, дочь моя.
— Папулечка, спусти, пожалуйста, но не раньше, когда я буду спускать.
— Да, моя ласковая.
Отец любовался мастурбирующей дочерью. Наконец юная развратница снова испытала свой маленький девичий оргазм. Мужчина нацелился пенисом в рот развращенной девахи и, погоняв шкурку, мощно выстрелил. Она почмокала, сглотнула малофью и промолвила:
— Но, отец, я ничего не поняла.
— Сказал бы я тебе… Ведь ты дрочила не так.
— А как, папа, нужно дрочить? Я ведь сделала все, как ты говорил, — перламутровая жидкость стекала с губ на подбородок, Валька ее непроизвольно слизывала.
— Ну-ка сядь, — отец, не подразумевая ничего сексуального, взял дрошу за плечо. Ее словно шарахнуло. Чуть полноватая брюнеточка с торчащими сисечками, готовая по первому требованию подставить папаньке любую из своих умеренно тугих дырышек, буквально чуть не пооргазмировала от прикосновения. Это было похоже на то, когда электричка подкатывает к станции.
Он слегка провел ладонью между дочкиными полупопиями.
— А сосочки, папа? Вот я их кручу.
Отец обнял девушку за голую грудь.
— Конечно, маленькие неопытные девочки занимаются, как правило, развратом перед сном; ночью, проснувшись, когда мама с папой (или с кем-нибудь еще) занимаются своими делами, но больше всего им нравится заниматься этим утром, едва пробудившись. У каждой такой нимфетки, конечно, свой способ. — По телу Вальки уже пробегали приятные волны, она хотела, чтобы отец ее выебал, не распространяясь на умные темы. Однако вопрос был задан! — Это все школярство. — Папаня продолжал лекцию, ненавязчиво гладя Валькино тело, трогая клиторок юницы. — Объяснить тебе, как дрочит зрелая женщина? (Девочка кивнула, напряженно слушая речь отца. Она понимала, что получает сейчас важную информацию). — Вот так… — Виталий Петрович любовался голеньким телом девочки, на котором следы от трусиков и лифчика были весьма слабыми — она загорала, как правило, без них, расставляя ножки и позволяя солнцу ласкать себя. — Сядь-ка… Кончить лежа и дурочка сумеет. Держи спинку прямо! Спинку держи! Вспомни, что говорила тебе Инесса Христофоровна, подкручивая винт табуретки, когда ты насиловала пианино. Главное — позвоночник! Он должен быть прямой, будто ты палку проглотила!
Отец задумался: как-то двусмысленно прозвучало, не так ли?
Он начал вспоминать всех, кого ебал, начиная с самых развратных историй детства (Жаннка не в счет), приключения в колхозе — а жизнь тогда была, прямо скажем, не лафа — за один трудодень не каждая комсомолка по разнарядке давала, в основном все ограничивалось кончаловом в ротик; письку позволяли познать лишь матерые крестьянки, да и то не всегда. О всяких там анальных сексах никто не слышал и слышать не хотел. Зато маленькие, совсем маленькие девчушки нисколько не стеснялись людей (да, тогда мужчины на селе были в дефиците); дело доходило до того, что они, нисколько не стесняясь да и даже не понимая в теории причин стеснения, по первой же буквально просьбе задирали бесстыдно юбки, широко расставляли ножонки, позволяя делать с ними не все, конечно, угодное, но многое — со временем это начинало касаться и городских; они просто, попав в какую-то расслабляющую деревенскую среду просто начинали получать удовольствие от девичьей мастурбации и прочего онанизма — такого разврата, они, конечно, никогда не позволили бы себе дома. Так уж похабно устроена женская психика: стоит сменить обстановку, и телочка превращается в свинью. Потом она, как водится, угрызается совестью. Совершенно искренне, блядь. Она страдает, сука, на хуй. Не лучше ли забить на всю эту ботву и получить удовольствие, например, с маленькой девочкой — да пусть даже и с родной дочерью, если она не только понимает толк в хуях, но и даже предпочитает вздувшейся пурпурной головке отца путь познания — изучение собственного тела, а? Что уж тут говорить о старших, когда влагалище просто горит. Известно — щелка покрылась пухом, ее не удержишь. И лучше уж пусть родные отцы растолковывают глупышкам, что к чему, нежели безмозглые дегегнераты!
В общем, мемуары Виталия Петровича не состоялись; что это, одернул он сам себя, ведь я собирался… ах да! Закончить и отшлифовать четырнадцатую главу, написать вчерне пятнадцатую, хотя бы в виде тезисов, и сделать некоторый замах на шестнадцатую. Это, впрочем, была уже программа-максимум. Но и минимума он не выполнил! Ведь загорелая дочь, дроча, давно стянувшая юбчонку и трусики, сидела перед ним и ждала серьезных отцовых инструкций.
— Мастурбировать, кстати, — молвил он, — если ты конечно, дрочишь для кого-то (например, для cебя), в принципе все равно, как и когда. Но вот если… — папа замялся, ему хотелось шаркнуть ножкой и замочить что-нибудь куртуазное. — Вот если ты хочешь сделать
