с какими другими глазами не спутаешь.
Мы поймали взгляды друг друга. И тут же отвели их. Зачем пялиться, когда и так все ясно?
На сцене, в обнимку с медной трубой, радовал публику своей игрой Звир.
Я не ошибся — это был именно приговоренный за налеты и убийства к смертной казни еще поляками мой бывший сокамерник…
Глава девятая
Осторожненько я навел справки. Выяснилось, что Звир ни от кого не прятался, не таился. Расстрелять его поляки не успели, а советская власть освободила. Да еще признавала пострадавшим от произвола польской буржуазии. Жил он вполне легально, претензий к нему, похоже, не было.
Узнал я, что он очень неплохо играл на трубе и при поляках даже этим зарабатывал в ресторанах и тавернах — между грабежами и налетами. Теперь он выглядел тихим и потухшим. Кивал всем подобострастно и даже пытался улыбаться. Но я знал, что это за человек. И отлично помнил с ненавистью произнесенное в мой адрес слово «коммунячка». Такие не меняются.
Духовой оркестр стал частым гостем в наших местах. И его музыканты в свободное время активно крутились среди простого народа. При этом не раз видел их в компании с нашими затаившимися националистами, в том числе с Купчиком, Химиком. Наиболее активным и общительным из оркестрантов был Скрипач, как его прозвали, хотя играл он на тромбоне. Долговязый, уже за тридцать лет, очень говорливый и чрезвычайно наглый, он отлично умел заводить разговоры и говорить весомо, убедительно.
После каждого приезда музыкантов народ, особенно закоренелые единоличники, начинал шептаться о том, что вот опять все то же: раньше поляков кормили, теперь москалей кормим, вместо того чтобы кормить самих себя. И что пора создавать Свободную Украину.
Когда наш комсомольский агитотряд колесил по Полесью, зазывая народ в колхозы, с каждым днем похожие реплики звучали все чаще и громче. «Кормим москаля, а свои дети голодные». Люди быстро забывали, как «сладко» им жилось в составе Польши.
Эти лозунги — они как зараза. Завелась такая вредная идеологическая бацилла и множится уже естественным воздушно-капельным путем — через коварные речи, пустые, глупые амбициозные надежды, липкие необоснованные страхи и обиды.
Всем этим я поделился со старшим братом. Рассказал и о Звире, и о музыкантах. Он отнесся к моим словам серьезно. Посоветовал помалкивать. Мол, сигнал принят, разберутся те, кому за это жалованье положено.
Разбирались долго, потому что музыканты так и продолжали встречаться с народом и играть раз в две недели в клубе.
А между тем чудеса продолжались. Как-то так совпало, что в свой короткий отпуск приехали отец с мамой. А еще через два дня ожил до того заколоченный соседний дом.
Да, в соседний дом вернулся хозяин — как всегда важный и умиротворенный, будто северный морж, Сотник. И тут же стал по-соседски заглядывать к нам. Он и рассказал, что их со Звиром не успели казнить, спасибо Красной армии. Так что теперь он чист перед законом.
— А что делать собираешься? — спросил отец. — С работой могу помочь. При советской власти ведь каждый работать должен. Филонить, как раньше, не получится.
— У каждого своя работа, — туманно пояснил Сотник.
— Только не берись за старое, — нахмурился отец. — Наша власть украинцу не враг. Наша власть — ему друг и надежда.
— Да знаем мы, какие вы друзья, — отмахнулся Сотник.
Каждый вечер, пока отец был в отпуске, они так и сидели, как встарь, за настоечкой. И отец предпринимал настойчивые попытки наставить приятеля на путь истинный. Спорили порой до глубокой ночи.
— Какая незалежность, Юлиан? Зачем тебе нищая страна с нищим народом? А ведь он будет нищим, ты же понимаешь. Только советская власть даст народу в перспективе сытую и достойную жизнь. Пока все у нас не так хорошо. Но все будет.
— Нам все не нужно. Нам достаточно малого, — упорно долдонил Сотник. — Но только своего.
— Ты мелкий собственник. А это уже прошедшая эпоха. Как питекантропы вымерли, так и собственник вымрет. «Исторический процесс» называется. Почитал бы, что ли, того же Маркса.
— Да тьфу на тебя с твоим бородатым! И поглядим еще, что вы построите. Тогда и подумаем. А пока у вас свой сарай. У нас — свой, галичанский.
— У нас дворец строится.
— И на здоровье. Только подальше от нашего сарая стройте. Так нет, вы все влезть на наш участок норовите. Только не удержите нас. Не удержите!
— Не желаешь ты добра своему народу, Юлиан.
— Не желаю.
— Тогда что желаешь?
— Желаю ему свободы. А добро после само придет… Или не придет…
Отец не сдал Сотника в НКВД за крамольные речи и настроения и по этому поводу мучился. Как коммунист — обязан был уведомить компетентных товарищей, а как человек… Как человек он отлично помнил, кто меня выручил в каземате.
Однажды Сотник исчез с концами. И куда он делся — нам долго не было известно. А потом узнали такое! Но об этом позже…
Глава десятая
Стоял июнь 1940 года. Работа в мастерских кипела. Техники поступало много: трактора, комбайны с Харьковского и Челябинского тракторных заводов, грузовики. Колхозы укреплялись. МТС расширялась теперь за счет местных кадров. Жизнь налаживалась.
Я, весь в машинном масле и мазуте, пытался справиться с ходовой частью трактора-«харьковчанина». Тут и окликнул меня наш мастер Сашка Калюжный как-то озадаченно и виновато:
— Вань. Тут тебя зовут.
У кирпичного здания конторки прохаживался невысокий, суровый мужчина в гимнастерке без знаков различия. Сердце екнуло. Вроде и не чувствую за собой никакой вины, а все равно визит уполномоченного НКВД напрягает, так что невольно начинаешь перебирать в уме свои прегрешения, не находя таковых. Хотя времена такие — сам порой не знаешь, что у тебя за грехи накопились.
Уполномоченный Логачев пожал мне крепко руку, отвел в сторону, где не так мешало разговору вечное наше лязганье металла о металл. И вытащил пачку папирос «Крестьянка»:
— Кури, Ваня. Не стесняйся.
— Наше вам спасибо. — Я потянул из пачки папиросу.
Смолил я по-черному, в основном самосад, и от доброй папиросы никогда не отказывался. Тем более она означала, что разговор будет дружеский.
— Ты, говорят, места вокруг Седой Балки хорошо знаешь, — закинул удочку уполномоченный.
— Так там хутор Роднянских был. После освобождения Украины хозяева оттуда съехали. Он сейчас пустой стоит. Хотя дальняя родня их за ним иногда присматривает.
— Присматривает, говоришь. А проведешь туда? Чтобы осторожно и незаметно.
— Смогу, — кивнул я. — А что стряслось?
— Знаешь, враги народа по укромным щелям любят забиваться. А мы любим их
