Относительная семейная идиллия продолжалась ничуть не дольше обычного. «Зашившись», Толька лучше не стал — напротив. Все то дурное, что раньше выплескивалось в пьяных скандалах и драках, обратилось теперь в неуемную жадность. Он и раньше-то был патологически скареден, а теперь каждая Светина копеечная трата вызывала у него приступ дикой злобы. Он даже пересчитывал, сколько тетрадок и ручек Света купила девочкам, а за слишком дорогие, по его мнению, колготки мог и отвесить по физиономии. Он отбирал у Светы почти все деньги, откладывая их на очередную машину. Она могла оставить себе на косметику и прочие невинные дамские удовольствия лишь нечастые и небольшие премиальные, о которых Евсеев просто не знал.
На работе Света бурно обсуждала с подружками, как бы стребовать с него алименты на детей, но это были разговоры буквально «в пользу бедных», поскольку его официальный заработок был примерно раз в тридцать меньше, чем у нее самой, и овчинка выделки не стоила.
Света сто раз пожалела, что когда-то уговорила отца устроить Тольку к себе в институт, — левые заработки, якобы сулившие семье безбедное существование, так и не состоялись, а те, что состоялись, шли мимо семейной кассы. Единственное, отец мог приглядеть, чтобы не было гульбы по женской части. Но и это был холостой выстрел — Толька по-пролетарски ненавидел образованных женщин, а других в НИИ у отца почти не было, разве что толстые старые уборщицы, — Алиску он встретил на улице, случайно.
Словом, оставалось признать, что наличие «зашитого» мужа-любовника и «отца ее детей» давало только одно — более или менее постоянный секс, который устраивал ее опять же только отчасти, потому что постоянно грозил очередным абортом.
Страшно интересовало Свету, как справляется Нина со своим женским одиночеством. Еще на первых месяцах их знакомства Нина выдала одну из своих разошедшихся по фирме фразочек:
— Мало какая девушка приложила столько усилий, чтобы выйти замуж, сколько я приложила, чтобы замуж не выходить.
— Ну что ж вы уж и замуж не сходили? — не поверила Света.
— Почему ж, сходила. Через три недели совместной жизни я сказала своему временному возлюбленному: «Спасибо, свободен!» Хорошо, что хоть без свадеб и разводов обошлось, по дешевке, хотя по тем временам это было большим эпатажем.
— А вы его любили?
— Да нет, так, на красоту запала, не больше. Хорош был, мерзавец, как восточный прынц. Да и на двадцать седьмом году жизни девицей быть, согласитесь, просто неприлично.
— Ну а потом вы не пытались устроить свою личную жизнь?
— Я очень много усилий приложила, чтобы устроить свою жизнь так, как я хочу, и сейчас я одна из тех редчайших женщин, которые живут так, как хотят. Так что моя личная жизнь устроена как нельзя лучше.
Их со Светой душеспасительные беседы обычно проходили по утрам в понедельник. Нина и так приходила рано, а Свете, как начальнику отдела, надо было идти на обязательную планерку у директора. Ценой невероятных нравственных усилий она приезжала на работу раньше, чем обычно. Особенно тяжко это было во время их с Евсеевым регулярных разводов, в остальное время он подвозил ее на одной из своих машин.
Света заставала Нину за компьютером, чайник — горячим, чай — заваренным. Сама Света всегда пила только несладкий растворимый кофе, и Нина ее постоянно за это ругала.
Света, если успевала, причесывалась.
— Я так комплексую, сравнивая ваши волосы со своими, — говорила она, перекрывая натужный вой старой щетки-фена. — Я так комплексую!
— Вот комплексовать-то как раз и не стоит. Надо просто больше заботиться о своем здоровье. Сами знаете: коса в руку толщиной и до пояса — атрибут красавицы, а красота и здоровье — понятия суть взаимозаменяемые. Я сама лысела до вашего состояния три раза, но как только обстановка стабилизировалась, то и волосы отрастали.
— А… почему вы лысели? — осторожно спросила деликатная Света.
— Первый раз — когда окончила школу и поступала в институт. Вдобавок мы с мамой переехали сюда с Крайнего Севера, да еще у нее начался климакс, и она стала совершенно невыносима — такого коктейля никакие волосы не выдержат и сбегут. Пришлось приложить известные усилия, чтобы повысить лохматость, но ничего… Главное — захотеть. Если человек хочет — он всего добьется. Вот если он только ду-у-мает, что хочет, то у него ничего не выйдет… А?
— Наверное, — нехотя согласилась Света. — У меня дырки нет?
У Нины были роскошные медно-каштановые волосы, вьющиеся изысканными локонами, не нуждавшиеся ни в укладке, ни в лаке. Она называла их «синтетическими»: постирал, высушил, надел. Однажды в доказательство натуральности своей редкой окраски она принесла свою срезанную когда-то косу — длинный толстый жгут по-детски мягких волос, но почему-то тяжелый, как моток медной проволоки. Кто-то высказал сомнение в натуральности ее кудрей, и она, ехидно и запальчиво, предложила поспорить на сотню баксов, что завтра же принесет в офис шампунь, полотенце, вымоет здесь голову и докажет, что кудри у нее — аутентичные. Спорить никто не решился, а их с Леной ежеутренней печальной заботой так и осталось распределение своей чахлой растительности по газону так, чтобы не светилась пролысина на припеке — это и называлось «дыркой» на темечке.
Нина вставала, экзаменовала Светину голову и, если «дырка» была, заделывала ее щеткой. Света щедро обливалась лаком, туалетной водой и шла на планерку в кабинете директора.
С некоторых пор над головой любимого Светиного Алексашина начали сгущаться административные тучи. Оборудование, новое и экономичное, в филиале вводилось постоянно, а штат, который вследствие автоматизации должен был бы сокращаться, упорно рос, причем за счет высокооплачиваемых руководителей. Прибыль съедалась их длительными поездками за границу, банкетами в дорогих ресторанах, которые организовывали сами девчонки из международного отдела. Сувениры с фирменной символикой заказывали самые дорогие, из натуральной кожи и уральских самоцветов, причем расходились они по приближенным «к телу» сотрудникам, а не по иностранцам, которым доставались пластмассовые ручки-брелочки.
Кроме того, неизвестно каким путем, из доли, принадлежащей филиалу, исчезли акции почти на двести тысяч долларов, и хотя самого Алексашина в этом напрямую обвинить было нельзя, замалчивать пропажу такой суммы было невозможно.
Анна Павловна, знавшая все и про всех, рассказала Свете под большим секретом, что Алексашину однозначно указали на дверь, разрешив все-таки отпраздновать пятидесятилетие в его теперешней должности, — трудно было бы придумать преступление, из-за которого у заслуженного человека могли бы отнять его золотой юбилей. На выбор ему предложили два варианта почетной ссылки — представителем их фирмы в Женеву или в США. Алексашин отказался от обоих вариантов, начав поспешно создавать свое собственное совместное с американцами предприятие. На фирме он почти не бывал, мотаясь по заграницам в поисках клиентов и инвесторов для своего нового детища.
