дурно; наконец у третьего после ее угроз заболел бык.
В одном австрийском городе сожгли двух женщин за то, «что они летом много бродили по лесам, ища коренья».
В одном процессе 1665 г. свидетельница показала, что подсудимая обтерла себе рот после причастия при обходе вокруг алтаря. На основании одного этого показания подсудимую обвинили в намерении превратить вынутый изо рта кусочек просфоры в колдовские средства и присудили к смертной казни.
Народное воображение было отравлено этими обвинениями, и вся сила его была направлена исключительно к отыскиванию следов дьявольской порчи. Всякий несчастный случай, где бы он ни происходил, приписывался влиянию дьявола и указывал на существование ведьмы — виновницы его. Опасность быть обвиненным в колдовстве угрожала в одинаковой мере невиннейшему человеку и величайшему злодею, так как подозрение могло пасть на каждого. Случалось ли где-нибудь несчастье, наступала ли засуха, уничтожала ли гроза урожай, начиналась ли эпидемия, заболевал ли кто-нибудь без видимой причины — во всех этих случаях в народе существовало твердое убеждение, что это дело появившейся в данной местности ведьмы, и каждый старался выведать, в чьем лице скрывается эта ведьма или колдун.
Если кто-нибудь стоял один в поле во время грозы, как раз на том месте, где она прежде всего разразилась, то его уже сильно подозревали — потому что для чего ему было там стоять, если он не хотел вызывать грозы? Если женщина хвалила или ласкала скотину, заболевшую впоследствии, или если она внезапно заговорила с человеком, или исподлобья на него посмотрела, и он заболевал, то виновницей этих заболеваний была, несомненно, эта женщина. Дурные слухи о ней создавались очень скоро: кто-нибудь выражал подозрение под секретом своему соседу, тот передавал дальше, и вскоре о заподозренной женщине утверждалась общая молва, что она ведьма, и она уже была готовая жертва для инквизитора.
Раз существовало подозрение, все считалось знаком виновности. Если подозреваемый любовью к порядку, прилежанием и бережливостью сбил себе кое-какой достаток, то это значило, что дьявол бросает ему целыми мерками червонцы через трубу; если же подозреваемый был известен как легкомысленный человек и мот, то, конечно, от того, кто водится с дьяволом, лучшего и ожидать нельзя. Если он часто ходил в церковь, говорил с отвращением о ведьмах и волшебниках, то это значило, что он лицемерием хочет отвлечь от себя подозрение; если же он когда-нибудь осмелился выразить сомнение в существовании ведьм, то это, конечно, служило безусловным доказательством его связи с дьяволом.
Ничтожнейшее обстоятельство могло навлечь подозрение. Если кто-нибудь поздно вставал по утрам, то из этого заключали, что его утомляли ночные оргии ведьм. Если у кого-нибудь на теле оказывались язвы или какие-нибудь следы, происхождение которых было неизвестно, то их приписывали дьяволу, с которым подозреваемое лицо в сношениях.
Если подсудимая была испугана при ее задержании, то это служило явным признаком ее вины; если же, напротив, она сохраняла присутствие духа, то вина ее была еще более налицо, потому что кто, кроме дьявола, мог ей дать это присутствие духа?
Если женщина была веселого нрава, ее веселость предубеждала против нее и объяснялась веселыми похождениями ее с дьяволом; если, напротив, она была всегда печальна, это свидетельствовало о том, что у нее обстоит нечисто. Некая вдова Вейланд возбудила подозрение тем, что расхаживала с очень печальным видом. Привлеченная к суду и допрошенная, она ответила: «Я вдова, отчего же мне не быть печальной?» Тем не менее женщина была подвергнута пытке и созналась, что она ведьма, и была сожжена.
Важной уликой служило также намерение заподозренной бежать, хотя для всякого, знавшего об ужасах пытки, это намерение было вполне естественно. Известный противник преследований ведьм Фридрих Шпее, которого мы будем впоследствии много раз цитировать, рассказывает следующее: «Однажды прибежала ко мне женщина из соседней деревни, рассказала, что на нее донесли, что она ведьма, и спросила моего совета, бежать ей или нет. Она невинная и хотела бы вернуться домой, но боится, что если ее задержат и будут пытать, то мучениями заставят лгать на себя и она таким образом сама ввергнет себя в вечные муки ада. Я ей ответил, что ложь при таких обстоятельствах не составляет смертного греха, и успокоенная женщина на другой день вернулась в свою деревню. Но там она была арестована вследствие подозрения в бегстве, подвергнута пытке, мучений которой не выдержала, созналась в своем грехе и была сожжена».
Но самой опасной уликой, объясняющей, каким образом один процесс вел за собою обыкновенно сотни других процессов, было показание пытаемых о соучастниках. Судье недостаточно сознания подсудимой, он хочет также в этом случае узнать, кого она видела на сборищах шабаша, кто ее научил предаться дьяволу и т. д. Доведенная пыткой до отчаяния, подсудимая называет первые попавшиеся имена или имена, подсказываемые ей судьею. Часто также злоба и гнев руководят обвиняемой, и она под муками пыток в отчаянии вымещает свою злобу, называя имена своих воображаемых врагов или тех, по чьей вине она считает себя, невинную, преданной суду.
В Нёрдлингене в 1590 г. против жены одного значительного чиновника было возбуждено следствие по подозрению в колдовстве. Кроме показаний некоторых женщин, что они ее видели на сходках ведьм, против нее не имелось никаких улик. Пыткой вынудили у нее сознание. На вопрос о соучастниках она умоляла судей не заставлять ее ввергать в погибель невинных людей. Но при повторении пытки она назвала нескольких лиц, которые и были сожжены на костре.
Показание пытаемых относительно посторонних лиц, которых они будто бы видели на своих сходках, служило особенно веским материалом для обвинения в том случае, когда несколько пытаемых показывали на одно и то же лицо. Это единогласие объясняется очень просто — вопросами судей, тюремщика или палача: «Знаешь ли ты того или этого? Не видала ли ты N. на ваших сборищах? Не была ли такая-то в числе плясавших на оргиях шабаша?» и т. д. Известный своей жестокостью судья в Фульде, Нусс, обыкновенно допрашивал пытаемую таким образом: «Вспомни, не живет ли на этой улице еще кто-нибудь, кто занимается колдовством, например, такая-то, которую ты знаешь? Не щади ее, она тебя тоже не щадила, обвиняя. Или вот эта, живущая там-то, не была ли она вместе с тобою на шабаше?» и т. д. Часто несчастная раскаивалась и желала отречься от своих показаний против невинных. Но боязнь новых мучений пытки ее удерживала от этого, а если она все-таки отрекалась и отрицала свое показание, ее снова пытали, и она должна была снова делать оговор невинных людей.
Горе было тому, чье имя произносилось во время
