Читаем без скачивания Датчанин Ферн - Лейф Пандуро

— Выше нос! — говорю я.

Слабо улыбнувшись, она пригубляет пиво.

— Разве тебе не было хорошо?

— Конечно, было! Иначе я бы вообще не пошла с тобой!

— Может, Мартин Ферн — профессиональный насильник?

— Ну, меня-то тебе насиловать не пришлось! — смеется она.

Расплатившись, уходим. Идем через площадь к церкви. Дверь притвора полуоткрыта. Заходим внутрь.

Сквозь высокие окна на скамейки падает слабый свет. Алтарь сверху донизу разукрашен резьбой. Триптих в позолоченной раме. В центре мадонна в роскошном одеянии. На руках у нее младенец Иисус. Эдакий пухленький бутуз с надутыми губками. Смышленый мальчонка. Слева поклонение волхвов. Они в хитонах — красных, зеленых, синих. Справа пастухи на лужайке. Поблекшие фрески на стенах. У святых совершенно пустые лица. Ничтожество, возведенное в святость.

— Вот и я такой, как они! — говорю я.

На одной из фресок изображен дьявол с козлиным копытом. Девственница рядом с ним смиренно сносит его проделки. Князь тьмы треплет ее по бедру.

Амвон с маленькой винтовой лестницей. По низу тянется красный позолоченный шнур. Пол весь в выбоинах, плиты лежат квадратами. Красные, белые квадраты. За многие сотни лет стерты, вытоптаны прихожанами.

Любопытно, венчался ли Мартин Ферн в церкви? И как он относится к религии?

Выходим к кладбищу. Здесь свежая могила. Красивая плита из черного мрамора, с золотой надписью. Мариус Людвиг Серенсен. Родился тогда-то. Тогда-то умер. Прожил семьдесят восемь лет. Может быть, много страдал. Чего только не насмотрелся он за все эти годы!

Пора возвращаться. Мы проходим поселком. Снова идиллические домики с мальвами и ярко раскрашенными никому не нужными колонками.

Идем по меже к лесу. Дождь перестал. Лиза бредет не спеша, задумчиво покусывая травинку. Я беру ее за руку. Обернувшись, она печально глядит на меня. Затем мы опять идем дальше — в лес.

Снова садимся на ту же скамью. За нами, в просвете между деревьями, озеро.

— Ты знаешь о Мартине Ферне больше моего!

Она кивает. Скрещивает на груди руки.

— Почему ты меня боишься?

— Я же совсем тебя не знаю!

— Я и сам себя не знаю!

Она вздыхает.

— Тебя, наверно, пугает, что у меня нет прошлого?

Подняв с земли прутик, она дразнит улитку. Та свертывается в черный клубочек.

— Может, меня жена не понимает! — говорю я.

Снова целуемся. Лиза кладет голову на мое плечо. Чуть погодя мы встаем со скамьи. Я обнимаю ее за плечи. Обнявшись, идем по тропинке. Темнеет. Вода в озере блекло-серая.

Может, все обстояло бы гораздо проще, будь я и вправду Мартином Ферном. Если бы я без всякого шума согласился влезть в его шкуру. Может, тогда она легче примирилась бы с тем, что произошло. Но я не хочу быть Мартином Ферном. Медленно идем по тропинке. Словно на похороны. Такая нелепая торжественность. Я улыбаюсь.

Она удивленно глядит на меня.

— Что это тебя так рассмешило?

— Да так… запутанность ситуации! А ведь в сущности все очень просто!

— Тебе-то легко говорить!

— Мне легко?

— Конечно, жалко, что ты болен…

— Я совершенно здоров!

— В общем, тебе легко говорить! — повторяет она.

Это потому мне легко, что у меня нет прошлого. Прошлое ведь обязывает. Заставляет людей соблюдать правила игры. Это все равно что вексель, который ты обязан оплатить. Если же у тебя нет прошлого, тебе легко. Ты ни за что не отвечаешь. Ты болен.

У ограды мы расстаемся. Лиза сейчас обогнет дворец и пройдет в него черным ходом. Я же должен войти в ворота, которые отпирает сторож в фуражке с позументом. Он недоволен нарушением распорядка — это как-то ущемляет его престиж.

Иду парком. А Лиза бредет по лугу. Бредет понуро. Опустив голову.

Поднимаюсь к себе. Распахиваю окно. Комнату заполняет теплый вечерний воздух, напоенный запахом листвы, земли, цветов. Почти тут же звонит телефон — доктор Эббесен сообщает, что пациентам запрещается покидать санаторий без его разрешения. Мартин Ферн обязан считаться с установленным распорядком.

— Это в ваших же собственных интересах, господин Ферн!

Ночью раздался глухой долгий вопль. Скончалась одна из престарелых пациенток.

Ее вопль разбудил меня. Я сел у окна, закурил. Светало. Я слышал, как в коридоре поднялась суета. Санитары сновали взад и вперед. Потом шум утих.

Стояла великолепная ночь. В такую ночь хорошо умирать.

3

Как это мило. В кабинете у доктора Эббесена сидит женщина. Ее представляют Мартину Ферну как его законную супругу Эллинор Ферн, тридцати семи лет от роду. Стройная женщина. В голубом свитере. Миловидная. На ней светлая юбка. Босоножки на высоком узком каблучке. Нейлоновые чулки. У нее каштановые волосы. Прямой нос. Чуткие ноздри. Зеленоватые глаза. Густые, разлетающиеся брови. Большой рот. Красивая шея. Волевой подбородок.

— Добрый день, Мартин!

Приятный голос. Она говорит с доктором Эббесеном о Мартине Ферне, как о неодушевленном предмете. Держится она очень непринужденно. На одной руке у нее золотой браслет. Она сидит в кресле, заложив ногу за ногу. Я растерянно стою посреди кабинета. Доктор Эббесен, беседуя, расхаживает взад-вперед по своему кабинету.

— Добрый день! — отвечаю я, подавая руку.

Вот тут-то мне и сообщили, что передо мной — супруга Мартина Ферна.

Усевшись на стул, я не свожу с нее глаз. Она чувствует мой взгляд. Во всем ее облике ощущается какая-то сдержанность. Заметно, что она хорошо знает Мартина Ферна. Его вкусы, привычки.

Внезапно она сообщает мне, что я большой любитель молодой свеклы. Странно. Она долго толкует про эту свеклу. Возможно, от смущения временами поглядывает на меня. У нее разговор с доктором Эббесеном. Не понимаю, о чем они говорят. Впрочем, я и не слушаю. С любопытством разглядываю женщину.

Они уславливаются, что Мартин Ферн проведет весь сегодняшний день с женой. К вечеру она доставит его назад. Конечно, дело идет на поправку, но все же ему лучше пока оставаться в санатории. Здесь его будут лечить. Пусть жизнь открывается ему постепенно.

Это вовсе не та женщина, чью карточку хранит Мартин Ферн. Значит, другая. А любопытно — сколько их в его жизни? Доктор и его гостья продолжают говорить о Мартине Ферне, словно он предмет домашнего обихода, например молоток. Скорей, дайте-ка сюда Ферна, я хочу прибить гвоздь.

Не спеша разглядываю гостью. Она же не отрывает глаз от Эббесена. Все-таки она одергивает юбку, почувствовав мой взгляд, ползающий по ней, словно муха. Холодность какая-то в ней. Сдержанность. Когда встречаются наши взгляды, я не вижу ласки в ее глазах. Скорее усталость: «Слишком хорошо я знаю этого Мартина Ферна». Интересно, что он за человек? Наверно, она в нем разочарована? А он как относится к ней? Может, он к ней равнодушен? Может, она ему надоела? А может, он ее к кому-нибудь ревнует? Страстно ревнует? А может, он просто брюзга? Или, может, он ей надоел? Не узнаешь!

Она держится с ним совершенно просто. Окончив разговор с доктором, она берет своего мужа под руку и уводит из кабинета, через нижний этаж в парк и дальше, к автомобильной стоянке. Мы подходим к машине, и тут я замечаю в углах ее губ горькую складку. Передо мной черный «мерседес», модель 219. Значит, угадал!

— Это тот самый, который я разбил?

Она качает головой. Садимся в автомобиль. Она включает мотор, и мы отъезжаем.

— Как ты поживаешь? — спрашиваю я.

— Хорошо. А ты?

— Великолепно.

Развернув машину, она поехала лесом.

— Я здесь со вчерашнего вечера, — говорит она. — Я сняла номер в городской гостинице!

Ее намерения не оставляют сомнений.

— А ты хорошенькая! — говорю я. — Ты почти что красавица!

— Ты так считаешь?

Мы выехали из леса. Я поглядываю на ее ноги. Юбка чуть задралась. Кладу руку на ее колено. Оно круглое, теплое.

— Послушай… а какие у нас отношения?

Она не отвечает. Снова эта горькая складка у рта. Взглянув в боковое зеркало, она решает обогнать идущую впереди машину. Она хорошо водит автомобиль. Обогнав, спокойно едет дальше. Взгляд ее по-прежнему устремлен вперед.

— Когда мы поженились?

— Четырнадцать лет назад!

— Значит, мы давно привыкли друг к другу!

Она не отвечает. Что-то тут неладно.

— Какого ты мнения обо мне?

— Ты же мой муж!

— Этим все сказано!..

Она криво улыбается. Выезжает на главное шоссе. Останавливает машину у дорожного указателя. Взгляд налево, затем направо, едем дальше. Стрелка спидометра стоит на восьмидесяти. Я кладу руку на ее бедро. Нащупываю пряжку пояса для чулок.

— Может, не надо?

— Нет, почему же…

Отодвигаюсь в угол, разглядываю ее. Но не отнимаю руки от ее бедра. Очевидно, все идет как надо. Странно. Это, несомненно, моя жена. Не то она сейчас закричала бы: «Как вы смеете!»