Без льгот.
— Распорядок дня блока «А» выучишь после перед отбоем. Тебе предоставят такую возможность. Так... камеру тебе определили, номер выдал... — надзиратель явно припоминал что-то ещё, по нелепой случайности вылетевшее у него из головы. — Стрижка! Тебя надо подстричь! Иди вперёд!
Полноватый палец указал направление. Туда, откуда недавно пришёл Пай.
— Двигайся!
... Решётка, звуковой сигнал открывания замка, переход, решётка, сигнал, тамбур-шлюз с толстенными дверями, пекло...
Мягко переступая, старший надзиратель вывел меня на открытую площадку, огороженную по периметру высокой стеной с нитями заградительной проволоки поверху. Дальняя часть территории представляла собой спортзал под открытым небом, где возились с железом смуглые, мускулистые люди в оранжевых штанах. Верхняя часть одежды отсутствовала, однако при появлении Пая все оставили штанги, гантели и прочие снаряды, начав торопливо одеваться.
Ещё один кусок площадки представлял собой забетонированные скамейки под высоким навесом, на которых сидят такие же оранжевые. Точнее, уже не сидят — встали, переминаются с ноги на ногу, изучая меня. Оставшаяся часть территории носила разметку баскетбольного поля и пустовала.
Раздетости спортсменов Пай будто бы не заметил. Понюхал раскалённый воздух, от которого ещё больше хотелось пить, небрежным кивком указал на скамейки.
— Иди к старшему по блоку. Скажи, чтобы привёл тебе голову в порядок. Заодно и познакомишься.
Спросить, кто из этих одинаковых людей является старшим, я не успел. От группы поднявшихся отделился худой мужчина средних лет с мелкими чертами лица, трусцой побежал навстречу, издали рапортуя:
— Господин старший надзиратель! Докладывает старший по блоку, заключённый 1882А! В блоке «А» без происшествий!
— Принимайте новенького. Подстригите, покажите, где что находится, растолкуйте наши порядки.
— Будет исполнено! — остановившись за метра за три, бегун согнул голову, да и часть спины, в полупоклоне.
Говорил Пай ровно, без начальственных ноток, но подобострастие, с каким застыл старший, сообщало о многом, как и поведение остальных, замерших почти по стойке «смирно». И ещё в глаза бросилось отсутствие других надсмотрщиков, как на стене, так и на территории площадки.
Прячутся от жары? Доверились системам наблюдения? А если нападение? Сорвёт крышу у какого-нибудь оранжевого, бросится без предупреждения — и конец Паю.
Или не конец? А если группой нападут? Тюремщики попросту физически не успеют добежать, чтобы отбить своего.
Что-то тут не то... Надзиратель, в одиночку, без страховки входящий к оранжевым, явно понимал, что делал. И ничего не боялся. Недаром же он в старших ходит — такая должность абы кому не предлагается. Управляться с теми, кто наворотил на серьёзный срок — талант нужен, протекции от «достойных граждан» мало.
Похер. Не моё дело. Успею разобраться, если захочу. Времени у меня достаточно. Целых пятнадцать лет.
Не прощаясь, Пай вернулся в здание, оставив меня на площадке.
— Как звать? — меняя тон на покровительственный, спросил старший.
— Маяк.
— А по ID?
— Маяк.
— Меня называй Мистер До-До.
Я усмехнулся. Какой из тебя мистер, До-До? Мистер — это важная поступь, расправленные плечи, вздёрнутый подбородок, манеры аристократа в тридцатом поколении. А ты — приспособленец с претензией на значимость.
При начальстве знак вопроса из себя изображаешь, угодничаешь, не поднимая глаз, а оставшись без высокого зрителя, пытаешься новенького прессануть? Да я ещё в учебке на таких командиров насмотрелся. Каждый третий новобранец пытался из себя генерала корчить, мечтая выглядеть крутым. Поучал, пробовал свысока покрикивать, удовлетворяя детские комплексы.
Служба безошибочно расставила по местам, кто есть кто, а сержанты помогли. Смешали всех в единую, серую массу. Потому что от солдата требуется служить, а не бравадой кичиться. Бравада на гражданке хороша.
И старший по блоку — сродни дневальному по казарме. Обязанностей вагон, а власти — ноль. Все мы осужденные, просто ты чуть лучше пристроился, облегчая тюремщикам административные задачи.
Посчитав моё молчание за покорное принятие новых реалий, До-До недовольно фыркнул:
— Маяк — это средство навигационного оборудования. Имена, обычно, звучат иначе. Или ты из дерзких? Придумал себе новый образ, стараясь нас впечатлить?
А ещё я не люблю, когда без веского повода говорят «мы» и начинают вещать от какой-то группы людей, а то и от всего человечества целиком, хотя оно — это самое человечество, данного болтуна никогда не уполномочивало говорить от своего имени. Прочие ведь вернулись к своим занятиям. Кто в тень, на скамейку, кто к железу. Чего ты выпендриваешься?
— Меня зовут Маяк, — произношу ровно, почти миролюбиво, отбрасывая недовольство в сторону. — Так записано в сопроводительных файлах.
Почему не хамлю? Пить очень хочется. Прошу:
— Дайте воды.
— Сначала стрижка. Иди под навес. Оболваним.
Нашу зарождающуюся перепалку слушали все, большинство в открытую, не делая вид, что им неинтересно. Худощавый, морщинистый мужчина встал со скамейки, подошёл к стене и открыл ранее незамеченный мной кран с водой. Припав к носику, напился. Поплескал на ладони, растирая влагу по шее, сунул под мощный напор голову, охлаждаясь.
До-До наблюдал за мной, за моим жадным взглядом.
— Стри-ижка, — ехидно растягивая гласные, напомнил он. — Приказ господина старшего надзирателя.
— Напьюсь — подстригусь.
При виде плескающегося осужденного жажда стала совсем нестерпимой.
Плевал я на ваши тюремные забавы. Рутинную скуку разнообразить захотелось? Вот друг с другом и развлекайтесь. Песни пойте или старые анекдоты пересказывайте.
Делаю шаг в сторону, обходя старшего по блоку. Морщинистый, закончив водные процедуры, блаженно щурится. Тоже так хочу.
В моё плечо впивались чужие пальцы. Больно, продавливая кожу ногтями сквозь ткань робы, под дружелюбное:
— Куда собрался? Нарушаешь приказ господина Пая?
Если До-До собирался меня остановить этим фактом, то глубоко просчитался. По поводу не давать мне воды распоряжений не поступало, а всё, что не запрещено — то разрешено.
— Напьюсь — подстригусь, — повторяю я более настойчиво, на пределе вежливости.
— Подстрижёшься — напьёшься. Хочешь меня переспорить?
Пальцы ослабили хватку, но лишь для того, чтобы другая рука толкнула меня в шею. Несильно, однако пошатнуться заставила.
— Марш вперёд!
Старший, под начинающиеся смешки оранжевых, совсем осмелел. Ну, урод...
Пятнадцать лет! — разрядом пронеслось сквозь меня. — Пятнадцать, сука, лет!!!
А Псих прошептал где-то там, на задворках сознания: «Не бойся».
Зрение приобрело
