Этот обстрел привлек к нам внимание Саблезуба и разозлил его еще больше. Он отказался от преследования тех двоих и прыгнул на утес к остальным из нас, цепляясь когтями за осыпающиеся камни и с рычанием прокладывая себе путь наверх. Это жуткое зрелище заставило всех искать убежища в пещерах. Я знаю это, потому что выглянул и увидел опустевший утес, если не считать Саблезуба, который потерял опору и, скользя когтями по камню, свалился вниз.
Я издал вопль одобрения, и снова утес покрылся кричащей ордой, и камни полетели еще быстрее, чем раньше. Саблезуб пришел в бешенство. Снова и снова он бросался на утес. Один раз ему даже удалось зацепиться у входа в первый ряд узких пещер прежде, чем он упал вниз, но он был не в силах забраться выше. С каждым его броском вверх, нас накрывала волна страха. Сначала, в такие моменты, большинство из нас бросалось внутрь пещер, но некоторые оставались снаружи, чтобы долбить его камнями, а вскоре уже и все из нас оставались на своих местах и усиливали мощь обстрела.
Никогда еще живое существо не было так мастерски одурачено. Его гордость была ужасно уязвлена, ведь его перехитрил маленький и слабосильный народец. Он стоял на земле и смотрел на нас, рыча и хлеща себя хвостом, огрызаясь на камни, которые падали близко к нему. Один раз я швырнул камень и как раз в этот момент он посмотрел вверх. Я попал ему прямо в кончик носа, и он прямо подпрыгнул в воздух, всеми четырьмя лапами, рыча и мяукая от боли и неожиданности.
Он потерпел поражение, и он знал это. Пытаясь сохранить достоинство, он гордо прошествовал из-под града камней. Он остановился на середине пустоши и смотрел на нас задумчиво и с жадностью. Ему крайне не хотелось воздерживаться от еды, а мы были кучей мяса, загнанной в угол, и в то же время недоступной. Этот его вид заставил нас расхохотаться. Мы все смеялись от души. Уже тогда животные не любили насмешек. Осмеяние вызывало у них гнев. Именно так и наш смех подействовал на Саблезуба. Он взревел и снова атаковал утес. Это было то, чего мы хотели. Схватка стала игрой, и мы получали огромное наслаждение, забрасывая его камнями. Но это нападение длилось недолго. Он быстро опомнился, и кроме того, наши снаряды были весьма чувствительны. Я ярко вспоминаю зрелище одного его заплывшего глаза, почти закрывшегося после прямого попадания камнем. И у меня отчетливо сохранилась в памяти картина того, как он стоит на опушке леса, куда он в конце концов отступил. Он оглядывался на нас, скалил свои огромные клыки, его шерсть вставала дыбом, а хвост бил по земле. Он зарычал на прощание и пропал из вида среди деревьев.
После этого начался сущий бедлам. Все высыпали из своих берлог и стали разглядывать отметины, оставленные его когтями на скале, и кричать одновременно. Один из тех двух, что были загнаны в двойную пещеру был подростком — наполовину ребенок, наполовину юноша. Они гордо вышли из своего убежища, и их окружила восторженная толпа. Потом мать юнца прорвалась сквозь толпу и вцепилась в него в жутком гневе. Она таскала его за уши и волосы, и завывала подобно демону. Это была здоровенная бабища, очень волосатая, и трепка, которую она задала своему отпрыску, пришлась племени по душе. Мы давились от смеха, хватаясь друг за друга и в изнеможении катаясь по земле. Несмотря на то, что мы жили под господством страха, мои соплеменники любили посмеяться. У нас было чувство юмора. Наше веселье было гомерическим. Оно не знало удержу. Вполсилы мы не веселились. Если что-то забавляло нас, мы были потрясены этим, даже самым простым и грубым. Мы были большие весельчаки, это уж несомненно.
Способ, которым мы обошлись с Саблезубом, был одинаков для всех животных, вторгавшихся в наше селение. Мы сохраняли наши тропы и водопои для себя, делая невыносимой жизнь для животных, которые нарушали границу или забредали на нашу суверенную территорию. Даже самых свирепых хищников мы так мучили, что они научились обходить стороной наше селение. Мы не были бойцами подобно им, мы были хитры и трусливы, и именно из-за нашей хитрости и трусости, и нашей способности чувствовать опасность, мы выжили в этом чрезвычайно враждебном окружении Юного Мира. Я думаю, что Вислоухий был на год старшее меня. О своем прошлом он мне не мог рассказать, но так как я никогда не видел его матери, я уверен, что он был сиротой. Кроме того отцы в нашей орде в расчет не принимались. Брак был пока еще в зачаточном состоянии, и пары, поссорившись, разделялись. Современный человек, благодаря институту развода, делает тоже самое, но в суде оформляет это юридически. У нас не было законов. Все мы следуем традициям, но наши традиции в этом специфическом вопросе сильно отличались.
Тем не менее, как вы позже увидите из этих набросков, нас уже притягивало мерцание смутных представлений о единобрачии, которое впоследствии дало такую власть и сделало могущественными племена, охваченные им.
Больше того, даже в мое время было несколько преданных пар, живших на деревьях по соседству с моей матерью. Проживание в гуще орды не способствовало единобрачию. Именно по этой причине, несомненно, любящие пары уходили из нее и жили отдельно. В течение много лет эти пары оставались вместе, хотя когда мужчина или женщина умирали или попадали на обед хищникам, оставшийся в живых неизменно находил нового спутника жизни.
Было нечто такое, что сильно озадачивало меня в первые дни моего пребывания в орде. Это был безымянный и непередаваемый страх, который пронизывал всех. Сначала мне показалось, что это было полностью связано с одной из сторон света. Орда боялась северо-востока. Она жила в постоянном страхе перед этим сектором компаса. И каждый вглядывался туда чаще и с большей тревогой, чем в любом другом направлении.
Когда Вислоухий и я пошли на северо-восток, чтобы полакомиться дикой морковью, которая поспевала в это время года, он стал необычно робким. Он был согласен поедать остатки, большие жесткие морковки и маленькие клейкие, скорее чем рискнуть пройти короткое расстояние туда, где морковь была пока еще нетронутой. Когда я это делал, он ругал меня и ссорился со мной. Он дал мне понять, что в этом направлении была какая-то ужасная опасность, вот, только, что это была за ужасная опасность, бедность его языка не позволяла ему рассказать. Я нашел много хорошей еды, в то время как он тщетно ругал меня и причитал. Я не мог понять в чем дело. Я был начеку, но никакой опасности не было видно. Я постоянно прикидывал расстояние между собой и ближайшим деревом, и знал, что в этом убежище я спасусь и от желто-коричневого и от старого Саблезуба, если кто-нибудь из них внезапно появится.
Однажды в полдень, в стойбище возник переполох. Орду захватило единственное чувство — страх. Стена утеса была усыпана людьми, все пристально вглядывались и указывали на северо-восток. Я не знал, что это было, но тем не менее вскарабкался в свою высокую маленькую пещеру, ни разу не оглянувшись, чтобы посмотреть в чем дело. Потом, за рекой, вдали на северо-востоке, я впервые увидел загадочные дымы. Это было самое большое животное, которое я когда-либо видел. Мне показалось, что это гигантская змея, вставшая на дыбы, поднимающая голову выше деревьев и раскачивающаяся взад и вперед. И все же, так или иначе, из поведения соплеменников, мне показалось, что дым сам по себе не представлял опасности. Казалось, они боялись этого как предвестника чего-то еще. Чего они ожидали, я не мог себе представить. А они не могли объяснить. Все же я должен был это скоро узнать, и это должно было быть чем-то более ужасным, чем желто-коричневый, чем старый Саблезуб и даже змеи, хотя казалось, что ничего более ужасного существовать не может.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
