Ойхо, похоже, принадлежал к людям, которые помыслить себя не могут без клуба восхищенных слушателей. Имоджин для него в этом плане была даже лучше Кима с его вечными попытками охладить брата. С этими его вечно неудачными попытками! Рыба в его устах представлялась ей врагом: коварным, хищным и невидимым; планы, как ее обмануть, — планами военного сражения. У врага была длинная узкая морда с уголками безгубого рта, как у Агари, опущенными вниз, и с серо-зеленой гладкой спиной, покрытой рябью темных пятен, позволявших Рыбе прятаться от взглядов сверху в темной стоячей воде.
В воду она, правда, далеко за Ойхо не пошла: дно оказалось илистым, холодным и неприятно подавалось под босой ногой. К тому же, там ведь была Рыба. Ойхо зашел по колено, притопил старую, проломленную с одного края плетеную ивовую «морду» и под углом воткнул в донный ил несколько прутьев, соединенных меж собой жилой, обильно усаженной крючками — что-то вроде перемета. Вся мелочь, которую угораздит пойматься за ночь, утром будет насажена на крючки в качестве живцов. Представляя себя щукой, Имоджин сомневалась, что снулый бедняга, да поди еще протухший в теплой стоячей воде, так уж привлекателен и аппетитен, однако сегодня им нужен был не столько улов, сколько энтузиазм. К тому же приходилось признать, что в благородном искусстве рыбалки она понимает много меньше.
Оставалось надеяться, что ввиду наличия холуя чистить рыбу ее не заставят. В конце концов, они же собирались вернуться завтра к вечеру, проверить садки и вытянуть переметы. Как будто провели тут, в зарослях травы, весь нескончаемо долгий летний день.
5. Опушка, дальше которой нельзя
В сосновом лесу молиться, в березовом веселиться, в еловом — удавиться.
— Имодж! Давай, просыпайся!
С невероятным трудом Имоджин разлепила веки.
Ойхо нипочем не отцепится. И как только сам он просыпается в такую невозможную рань? Ощупью, стараясь не производить шума, она поднялась на колени на брошенной в углу кошме. Дверной проем серел предрассветной мутью, и было знобко. В тереме в это время года, разумеется, тоже не топили по утрам, но там было хоть одеяло. Край кошмы, в который Имоджин завернулась, чтобы накопить в себе хоть чуточку тепла, явно не справлялся с порученной ему задачей.
— Обувь возьми, — чуть слышно распорядился Ойхо.
Чуни ребята с вечера убрали под крышу, чтобы выпавшая за ночь роса не испортила им все дело. И теперь те стояли рядком в опасной близости от Фисса, храпящего посреди сложенных пожитков и лошадиной сбруи.
Имоджин с ее неслышным шагом проще других бесшумно их стащить. Со своей стороны, Ойхо уже рылся в мешке, добывая оттуда хлеб, лук и несколько потемневших прошлогодних яблок. Сам он особенно не скрывался: нет ничего предосудительного в том, что завтракать они собираются на реке, не сводя глаз с удочек и ожидая вожделенной поклевки. Другое дело — ребятам никак было не объяснить, зачем им там понадобились чуни. И лошади. Ойхо многократно вздохнул по поводу невозможности взять с собою лошадей.
Чуни, к отчаянию Имоджин, промокли немедленно, стоило ей переступить порог. Ким, время от времени передергивая плечами, уже ждал их у остатков плетня, Возбуждение, похоже, грело одного Ойхо. Туман висел такой, что его хотелось буквально раздвигать руками. Лягушки гремели слаженным монастырским хором, сопровождая их путь вокруг заросшего пруда то «Благовещеньем», то «Воздаянием».
Мальчишки знали, куда идти. Имоджин оставалось только послушно следовать за ними, перебирая ногами вдвое чаще, чем она делала бы, если бы шла одна по своим делам. Но она, впрочем, привыкла. Довольно долго — незнакомый путь всегда выглядит длиннее — они пробирались в тумане обратной тропой, выходящей на большак. Вершины деревьев, обступавших тропу, скрывались в тумане. Нижние ветви возникали над их головами неожиданно и проплывали медленно, как парящие в молоке твари. Туман усиливал звук, поэтому ступать приходилось особенно осторожно. И все равно хруст невзначай сломанного сучка разносился вокруг, как удар топора.
Зато по твердой насыпной ленте главной дороги шагать было одно удовольствие. Отмахиваемые версты летели незаметно, вставшее солнце испарило туман, дорога под ногами струилась жаром. Вокруг не было никого, кроме птиц. Жаворонки, взвиваясь над нивой так высоко, что переставали быть даже видны, обрушивали оттуда наземь колокола звука. Дорога, казалось, на каждом шагу пружинисто подбрасывала ходока вверх. И сейчас Имоджин полагала, что все стоило затеять только ради сейчас и ради того, чтобы оно длилось как можно дольше. Душа пела, крылья распускались. Остроумие близнецов превзошло само себя. День был солнечный и бесконечно длинный, как всегда в детстве, как само детство, каким оно выглядит в воспоминаниях.
Тем разительнее была перемена, когда королевский почтовый тракт, прямой как стрела, пронзавший на своем пути горы и взмывавший над реками, неожиданно свернул налево, а прямо от него ответвилась нехоженого вида просека, словно нарочно перекрытая двумя вперехлест наваленными деревьями. То есть, нарочно и перекрыта, сообразила Имоджин, перелезая через засеку следом за мальчишками. Это можно было бы списать на недавние разбойничьи страсти, однако деревья засеки выглядели так, словно свалили их давным-давно.
Это были добрые могучие деревья, и Имоджин заинтересовало — почему никто из близживущих крестьян не подогнал сюда ночью телегу, не распилил их тайком и не пристроил в хозяйстве. Правление Клауса считалось благополучным, однако человеческое стремление наложить лапу на плохо лежащее от экономических реалий зависит причудливым и исключительно опосредованным образом. Имоджин мерещилось, что прежде эта поросшая блеклой травой просека была дорогой, ей чудились даже колеи, затянутые дерном. Удивительно, что разбойники устроили свое логово по ту сторону, где заведомо не ездит никто. Однако чем дальше отходили ребята по неезженой тропе, чем чутче прислушивалась девочка к окружающей ее тишине, тем все вокруг выглядело неестественней и… страньше. Несмотря на весь нестерпимый полуденный зной.
Внезапно она остановилась как вкопанная, и братья поневоле вынуждены были сделать то же самое.
— Что-то здесь не так! — заявила Имоджин.
Принцы переглянулись и против обыкновения не сказали ни слова. Имоджин встревожилась. Огляделась. Тишина стояла оглушительная, словно голову тряпками завязали. Солнце резало глаза до боли, дышать было почти нечем. Дорога тянулась в гору, рассекая собою массив дымчато-зеленого леса сколько видел глаз, то есть — до макушки пригорка, за которым скатывалась вниз. Впечатление было такое, словно эта щель проходит через весь мир до самого края и что до самого его края тянется молчаливая дремучая чащоба.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
