Читаем без скачивания Охотники за сказками - Иван Симонов

— Нашу деревню видно! — кричит Ленька со второй площадки. — Флаг над сельсоветом!.. Школа!.. Озеро!..

Можно робеть, но нельзя отставать от товарищей. Такой неписаный закон существует в нашей деревне. Пройдет и год, и другой: ты вырастешь, перестанешь бояться своих детских страхов, но все, при случае, товарищи будут напоминать, как убежал ты от пойманной на крючок лягушки, струсил перейти по тонкой жердочке через кипящий весенний ручей, проскакать в ночное на резвом жеребенке, добраться по стволу старого вяза до грачиного гнезда.

И сейчас мне обязательно нужно добраться вслед за Костей и Павкой до второй площадки.

На полу спокойно, а на лестнице снова дух перехватывает.

«Только не бояться… Только вниз не смотреть», — усердно повторяю я про себя, будто твержу заклинание. Вот и Павка.

— Нет, руку не подавай… Я сам.

— Дядю Федора вижу! — сообщает ликующий Ленька Зинцов уже с третьей, самой высокой площадки.

Нам со второй виден только краешек поляны, по которой ветер укладывает поднятую повозкой дорожную пыль.

Солнце скатывается за далекую гряду бора. Рыжий теленок возле изгороди потемнел и стал черным. Белая рубашка у старика, который расчищает ток на гумне, превратилась в серую. Коньки домов, светившиеся под лучами заката, потускнели.

Приближаясь к вершинам деревьев, солнце разгорается ярким полымем, но не слепит, как днем. Оно растет, растет на наших глазах, будто кто-то невидимый, сидя на дереве, надувает огромный красный шар, от которого зарделись вокруг облака и небо. Плавно, медленно шар опускается все ниже и ниже, висит минуту, зацепившись за вершины деревьев, и осторожно сползает в чащу бора.

Тишина. Лес будто сдвинулся плотнее и замер. Без конца — вдаль — серая густота, отчеркнутая по горизонту алой полосой зари. Все говорит о близком наступлении ночной темноты.

— Ложись спать! — резко нарушая тишину, командует Ленька. — Какого вам еще ночлега нужно?!

Он, примериваясь, вытягивается на полу и сообщает:

— На верхней полке одно место свободное. Есть желающие?

— Хватит дурачиться — тебя ждем, — сдержанно и недовольно замечает старший.

— Ах, ждете? Хорошо делаете!

Не обращая внимания на замечания и упреки, Ленька неторопливо мастерит «галку» из бумаги, приноравливается, как запустить ее половчее.

— А ну, на соревнование! Кто быстрее земли коснется, — бросает он вызов.

«Галка» взмывает вверх, а Ленька, обхватив руками и ногами гладкий столб, стремглав летит книзу.

Через минуту — мы и опомниться хорошенько не успели — три пролета по столбам остались позади Леньки.

И пусть легла еще одна сальная полоса на гимнастерке, пусть лоскутком на столбе остался накладной кармашек — зато земли Зинцов коснулся первым.

Одернул гимнастерку. Зовет нас сердито, повторяя недавние Костины слова:

— Долго еще я вас дожидаться буду?! На сторожку запаздываем!

А «галка» как ударила с разворота Павке в нос, так и осталась лежать на второй площадке.

Станет подниматься на вышку лесник — удивится: «Вишь ты, куда залетела!»

Лесные были

Старший явно не в духе: не получилось, как советовала учительница. Вместо лесной сторожки деда Савела темнота застала нас в Кокушкине. Приходится на перепутье ночлега искать.

Сидим на завалинке крайнего дома, перекоряемся втихомолку, кто виноват, что на ночь на улице бездомными остались. Оказывается, что все виноваты, кроме Леньки Зинцова: он и на болоте нас не задерживал и с вышки спустился самый первый. Если не возражаем, он и сейчас готов дальше идти, ночью в незнакомом лесу сторожку разыскивать. По его разговору даже получается, что это очень хорошо — в темноте идти.

— Красота ночью! — уверяет Ленька. — А звезды над лесом — во! — по кулаку насыпаны. Так что…

— Так что надо о ночлеге задуматься, — осекает Ленькины восторги Костя Беленький.

Мне думается, что лучше всего будет сдвинуться нам потеснее да, никуда не выходя из деревни, так и сидеть на завалинке до утра. Теперь ночи короткие.

— Это верно, — соглашается Костя, — только если ночью не поспишь, и днем дрематься будет.

Он рассуждает так, что лучше всего пойти и переночевать в овине.

— Там и солома найдется. Проспим до утра за милу душу. Тебя мы в срединку положим, — обращается ко мне старший. — Потеснее да потеплее.

Я представляю себе жуткую тишину черного овина на пустынных задворках, темный лаз под него. Вспоминаю страшные сказки про ведьм и домовых, деревенские рассказы про ночные страхи в овинах и прижимаюсь к Косте.

А на улице все темней да темней делается. Хвостатая туча, похожая на трехглавого дракона, распласталась по небу. Таинственно постукивает бадья у колодца. Кто-то невидимый шарит за углом по стене дома. От воображаемых страхов по спине начинают мурашки ползать. Уши так настораживаются, что я будто слышу, как песок на завалинке пищит.

Павка соглашается с Костей.

— Конечно, переспим в овине: и тепло и мягко.

Павке где бы ни спать, только поспать, если время подоспело. Он уже давно позевывает, прикрывая рот ладонями.

— По-ойдем-те, — полусонно поднимается он с завалинки и усерднее прежнего затягивает воздух через широко открытый рот.

Вдруг позади нас окошко стук-стук. Распахнулось на обе стороны. Вздрогнул я, за Костю ухватился.

Оглянулись, а из окошка на нас бабушка смотрит. Кругом нее в раме чернота. Так и жду: засмеется бабка и превратит нас в камень или сама какой-нибудь страшный облик примет. Но бабушка не смеется и никакого облика не принимает, а говорит обыкновенным человеческим голосом:

— Что это вы на ночь глядя по овинам таскаться надумали? Идите-ка ко мне — и переночуете. Сени не заперты.

От человеческого голоса, да еще немного сердитого, на сердце будто легче стало. Приободрились мы, повеселели, Костя торопится отыскать дверь в сенях.

Избушка у бабушки маленькая, углы ветхие. Низкое крылечко набок закачнулось. Дверь скрипит и шаркает по зыбким половицам. За дверью в темноте, дышит кто-то. Вошли мы — перестал дышать.

— Коровой пахнет, — говорит Костя.

Тут и бабушка нам навстречу с коптилкой вышла.

— Сюда, сюда проходите… И без пиджачишек, знать?.. Ночью-то! Ах вы, вольница вы эдакая!

Бабушка журит и журит нас, а сама зажигает семилинейную лампу на крючке под потолком.

Садитесь к столу, нечего у дверей-то толкаться… Катюша, подай скамейку.

Ничего, бабушка, мы и так постоим, — несмело замечает Костя.

А ты не «такай», за «так» деньги не платят. Слушай, чего старшие говорят… Садись вот!