Ани и не смотри в мою сторону.
Психую, и резко выкручиваю ей руки. Свожу их ей за спину.
— Не буду смотреть, — проговариваю в лицо, захлебываясь в огромных зелёных заводях, — Не посмотрю ни разу. Сама этого хотела, когда жизнь себе лёгкую выбирала. Теперь живи с этим.
— И буду жить! — выкрикивает, дёргаясь в моих руках, — Видеть тебя не хочу. Не люблю давно, ясно? Разлюбила и забыла.
Как будто с ноги в солнечное сплетение влепила. Насквозь пробила.
— Это ты хотел узнать? Теперь иди! — кричит сквозь слезы.
Разжимаю руки, в груди крутит так, словно там кипит вулкан и вот-вот через рот огненной лавой вырвется.
Разворачиваюсь, сую ноги в кроссовки, рывком дергаю дверь.
— Куртку свою забери.
Обернувшись, ловлю летящую в меня куртку. В неадекватном состоянии переступаю через порог, собираюсь захлопнуть за собой дверь, а когда оборачиваюсь вижу, как Оля, рыдая, хватается за живот и сгибается напополам.
По телу с ног до головы молния проходит. Уничтожает, в пепел сжигает.
Развернувшись, возвращаюсь обратно. Захлопываю дверь, бросаю куртку на пол, и потянув Олю к себе, вжимаюсь своими губами в её соленые и мокрые.
Сдавшись, она тут же хватается за мои плечи и открывает рот, пуская внутрь мой язык. Целует в ответ, плачет, а я прижимаю её к себе и трясусь, как психически больной. Мозг отказывает, все чувства обостряются и концентрируются только на ней.
Так всегда было. От ненависти до любви, от нежности до желания убить.
Вгрызаюсь в мягкие губы, наши языки сталкиваются, хочу в себя её пропечатать. Клеймом выжечь, хотя она давно уже выжжена во мне. В сердце, в голове, в каждой клетке. Чертова отрава, противоядия к которой не существует и никогда не будет существовать.
Разуваюсь, наступая себе на пятки носками кроссовок и ни на секунду от неё не отрываясь. Физически не способен. Дозу… одну дозу, чтобы дальше можно было существовать.
Прижимаю к стене, дурея от того, как Оля рваными движениями гладит мой затылок, холодными ладошками шеи касается, запуская по моей спине табун мурашек.
Сжимаю ладонями её грудь. Пах раздирает от потребности в ней. Задираю футболку, ловлю сосок ртом. Оля вздрагивает, под кофту мне пальцы запускает. Тянет её вверх.
Задрав руки, помогаю ей снять её с меня, и тоже самое проделываю с её футболкой. Прижимаю к себе. Кожа к коже. Обмен теплом, энергией, кипящей в нас обоих.
Как тогда — в одну единственную ночь, когда мы были вместе. Когда я решил, что пойду против всех ради неё, а она после этого сказала, что больше, чем на три месяца я ей не нужен был.
Рывком дергаю вниз её спортивные штаны, спиной к себе разворачиваю. Расстегнуть собственную ширинку, спустить брюки. От трясучки зуб на зуб не попадает. От озноба колотит. Потянув на себя за бедра, беру в руку член и направив в неё, влетаю внутрь.
Оля вскрикивает, подаваясь резко мне на встречу. Меня кроет. Вышвыривает в параллельную галактику, где все обострено до предела. Где я и она и больше никого. Её губы, в которые с голодом впиваюсь, упругая кожа под моими пальцами. По рецепторам и крови циркулирует ЕЁ запах и вкус, травит… травит… травит… Возвращает к жизни. Даёт возможность дышать.
Блуждаю руками по податливому телу. Кажется, если хотя бы на миг отпущу, она исчезнет. Растворится, утечёт сквозь пальцы.
Всхлипывая, Оля принимает мои жесткие толчки. Одной рукой в стену упирается, а другой меня за шею обнимает. К себе прижимает, рот простреливая протяжными, громкими стонами.
Растираю пальцами твердые соски, заставляя её биться в агонии, закатывать глаза, кричать и сжимать мой член собой изнутри. Упиваюсь её состоянием. Одержимость накрывает. Беру её жёстко, глубоко. Впечатывая в стену, размазывая о неё. Поясницу простреливает, спазмирует, когда по позвоночнику мощная шаровая молния опускается прямиком в пах.
Успеваю достать член и зажмуриться, пока изливаюсь ей на ягодицы. В каждой клетке ядерный взрыв происходит. Меня окатывает волной снова и снова, плавит от ощущений. Сердце хватать начинает от переизбытка эйфории. Забыл уже как это… Чтобы через мясорубку пропускало и кишки наружу выворачивало….
Упираюсь ладонью рядом с головой Оли. Мы оба дышим тяжело, хватаем ртом воздух и смотрим друг на друга.
Виновато, болезненно, обречённо. С каждой отсчитанной секундой реальность на землю возвращает.
Болит всё тело. Руки трясутся — так сильно хочу её к себе прижать. Целовать как раньше, чтобы зелёные глаза светились, а она улыбалась. Смеялась заливисто и убегала от меня, пока я не ловил её и не зацеловывал до красных воспаленных губ.
По щеке Оли снова стекает слеза. Вытираю её большим пальцем.
— Я принесу салфетки, — отстраняюсь, но она мотает головой.
— Не нужно. Я в душ пойду. А тебе пора уже…
— Оль…
— Давид, пожалуйста… — морщится, как от боли, — просто уходи.
Выдохнув, застегиваю ширинку. Опустошение, подобно вязкой слизи, заполняет клетки и наполняет легкие. Снова обуваюсь, надеваю кофту с ветровкой, а когда тянусь к ручке, слышу сзади тихое:
— Ты изменял ей уже?
Застываю. По голове словно кувалдой прилетает.
Оборачиваюсь, но Оля даже не смотрит на меня. Натянула штаны и закрыла грудь, сложив на ней руки. Взглядом уткнулась в пол.
— Нет. И не изменил бы, если бы это была не ты.
Открываю дверь и ухожу.
10 Давид
Выхожу из подъезда, сажусь в машину, завожу двигатель, но с места не двигаюсь.
Руль обеими руками сжимаю, а потом с силой ударяю по нему ладонями.
По нервам струится ненависть к самому себе. За то, что сюда приехал, за то, что три года брака только что просрал.
Обещал себе, что никогда больше не вспомню про Осипову. И получалось ведь какое-то время. Периодически, правда задумывался как она, но у Мариам ничего намеренно не спрашивал. Сестра сама почти ничего и не говорила. Блок поставил на мысли и воспоминания.
А вчера один взгляд и всё… как будто камень на шею повязали и в омут швырнули.
Сам не понял почему сегодня в машину сел и около её дома себя нашёл. Перемкнуло. Тормоза отказали. После того, как вчера в глаза ей посмотрел, что-то сломалось внутри. Думал, показалось, что на дне их ещё тлеют чувства, придумал себе, но нет. Она сегодня подтвердила. Не словами, нет. Слезами своими, отчаянными поцелуями, тем, как цеплялась за меня, будто в последний раз.
Не угадала ты, Оля. Не прошло у тебя ничего… Не хватило тебе трёх лет. И мне, как оказалось, тоже.
Поднимаю
