Как-то подходит ко мне Джек и говорит:
— Послушай, Эрнст! Мои медсестры хотят русского попробовать.
— Чего? — не понял я.
— Русского, говорю, хотят попробовать эти две американки, — пояснил Джек.
Я все понял. Я начал мямлить о том, что я вообще-то вроде как не русский, а татарин. Но про татар он ничего не слышал. Он знал только про татарский соус, который широко распространен в Соединенных Штатах, и думал, что он, соус этот, имеет латино-американское происхождение, где живет нация, называемая… татарами.
В конце концов я осознал, что если я буду дальше отпираться, то поставлю под удар… честь своей Родины, честь России. А о России они, американцы, как выяснилось, думают намного мощнее и страшнее, чем это есть на самом деле. Американцы, например, верят, что мы, русские, придумали вертолет, который может плыть под водой как подводная лодка и может взлетать…, например, под окнами небоскребов Нью-Йорка, чтобы разбомбить их.
Ну… в общем, подводит меня Джек к этим двум американкам и говорит:
— Выбирай!
Я долго метался глазами по их фигурам и, в конце концов, выдавил из себя:
— Беленькую выбираю.
— Гейл, что ли? — спрашивает Джек.
— Да, — отвечаю. — Натуральную американку выбираю… толстенькую. Гейл, то бишь.
— Ладно, — говорит Джек. — Тогда, Эрнст, иди вон в ту комнату и жди меня там.
Пошел я в ту комнату и стал ждать. Идиотом каким-то себя чувствовал. Вышел минут на десять на какие-то задворки и выкурил две сигареты подряд около мусорного ящика. Через полчаса пришел Джек и протянул мне какую-то бумагу:
— Подписывай! — говорит.
— Что это? — спрашиваю.
— Договор, — говорит Джек.
— Какой договор? — спрашиваю я.
— Договор о любви, — отвечает.
— Какой такой…?
— О любви, которая будет происходить между вами.?..
— У нас, — говорит, — в Америке-то, существует закон о сексуальных притязаниях. Поэтому перед половым… ой… любовным актом обязательно нужно договор подписать, чтобы обезопасить себя. Знаешь, сколько стерв у нас в Америке?! О-о! Навалом! Например, спермой твоей свою одежду испачкают, стервы эти, проведут генетическую экспертизу, подадут в суд и… выкладывай миллион долларов.
Моя рука с авторучкой задрожала. Я даже перестал думать о чести России.
— Эти стервы, — продолжал Джек, — могут даже видеокамеру скрытно установить и ломаться, изображая, что сопротивляются. Даже бизнес такой существует у нас здесь, в Америке. Фирмы даже есть, которые специализируются на этом. Понял?
Понял, — ответил я.
Поэтому подписывай договор!
— М-да… — подавлено проговорил я. — Как-то уже и… не хочется. Не беспокойся! — сказал Джек, видя мое замешательство. — Она, Гейл-то, беременная вообще-то… и муж у нее есть, но в Новом Орлеане работает по вахтам, далеко отсюда, от Сан-Антонио.
— Тогда что же она… в беременном состоянии?
— Понимаешь, Эрнст, врачи у нас в Америке… один дурнее другого! Частная медицина, что с нее взять-то?! Так вот, один доктор ей, Гейл, лекарство для гладкого течения беременности прописал — секс. Авторитетно сказал. Видимо, сволочь он, доктор этот. Вот она, Гейл, и мается — муж далеко, в Новом Орлеане, а лечиться… сексом… надо. Кому не намекни, говорит Гейл эта, все о договоре нашептывают, весь пыл сбивают. Да и все американцы знают, что за сексуальные притязания к беременной женщине штраф в два раза больше схлопотать можно, вплоть до тюрьмы… если денег нет.
— М-да…
— Но ты не бойся, Эрнст, не бойся! — Джек мелко постучал по столу.
— А с чего это мне не бояться-то? — возмутился я.
— Договор я очень хороший составил.
— Какой это, такой, хороший?!
— Там, в договоре этом, есть пункт «особые отметки». Так вот туда, в этот пункт, я вписал — «секс с целью лечения». Понял?
— Ну понял…
— А у врача этого, который такое «лечение» прописал, я всегда справку возьму. Друг он мой, — Джек прямо посмотрел на меня. — Точно говорю — друг! Джонатаном его зовут.
— А он… друг этот… доктор… тоже какого-нибудь договора не потребует? — промямлил я.
— Не должен, — твердо ответил Джек.
Договор я все-таки не подписал. Но Джек дал мне его с собой, показав, что Гейл его уже подписала.
— Когда захочешь, тогда подпишешь! — сказал он.
Мы вышли на улицу. Чтобы сгладить неловкую ситуацию, я лихо поднял Гейл на руки. Ох, и тяжелой она оказалась! Я даже пожалел, что не выбрал худенькую…
Как было уже договорено между Гейл и Джеком, мы сели в машину Гейл и поехали в другой конец города по окружной дороге. Справа расстилались техасские степи, а слева тянулась бесконечная череда одно- и двухэтажных американских домов. Я ехал со стороны степей, вернее, сидел с этой стороны. Внутреннее смущение не покидало меня, хотя мысли о чести России достали меня… вконец. Гейл молчала, тоже, видимо, смущаясь и думая, наверное, о том, что эти люди — русские, которые смогли создать «подводный вертолет», могут, наверное… очень хорошо… «лечить беременность». Я, конечно же, понимал ход ее мыслей и старался своим… блуждающим взглядом… оправдать ее ожидания. А договор, этот проклятый договор… о любовных намерениях… лежал, как бы невзначай, между нами на крышке «серединного бардачка», куда обычно водители ставят рюмку, после того, как ее опрокидывают. Иногда на поворотах этот договор «свихивался» в сторону, но я его услужливо поправлял. А однажды сама Гейл поправила его, этот свихнувшийся договор, и посмотрела мне в глаза, как бы намекая, что, вообще-то, можно бы его, договор этот, уже и подписать, поскольку они, американцы, тоже не лыком шиты. Я понял, что пора начинать разговор.
— Трава у вас здесь, в Техасе, желтая, а у нас, в России, в это время года зеленая, — нелепо проговорил я.
— Иес, — ответила она.
— Почему она желтая? — задал я еще более нелепый вопрос.
— Ай доунт ноу (я не знаю), — ответила она.
— Жесткая у вас, трава-то, — промямлил я.
— Иес, — послышался ее голос.
— А почему она жесткая?
— Ай доунт ноу (я не знаю).
Я почувствовал, что начинаю краснеть, что, вообще-то, делаю легко. Чтобы скрыть свое смущение, и боясь того, что Гейл заметит то, что я покраснел, я тут же важно, с философским оттенком в голосе сказал:
— Жарко у вас здесь, в Техасе-то!
— Иес, — опять ответила она.
— Очень жарко!
— Иес, — опять послышался ее голос.
Я чуть не задал совсем идиотский вопрос — «А почему у вас так жарко?», но вовремя осекся и замолчал. Но долго молчать было неудобно. Надо было что-то делать. Все же я считался ухажером — загадочным русским ухажером, да еще и… «лечебным фактором».
— Может быть, остановимся? На травке посидим? — предложил я.
— Иес, — ответила Гейл и затормозила.
Мы остановились. Я шагнул в густую желтую техасскую траву на обочине дороги, прошел метров тридцать, сел на траву и позвал к себе Гейл.
— Это опасно! — закричала она.
— Почему?
— Здесь могут быть змеи, ядовитые змеи.
— М-да… — только и проговорил я. — Что же ты раньше не сказала, ведь я только что здесь прошел?!
— Это твои проблемы! — послышался ответ.
Я угрюмо добрел до машины… по траве, сел в нее, и мы снова поехали. Я молчал.
— Черт побери! — думал я. — Трава травой, змея змеей, но…отвечать вот так… вот так о том, что «это твои проблемы»?! Да и на все и вся отвечать этим самым мяукающим «Йес!» Да на кой мне это?! В конце концов… ей же «лечиться» надо!
А потом я внезапно успокоился. Змея ведь меня не укусила. Я понял, что она… американка Гейл, тоже волновалась, волновалась, как и я сам. Ее, может быть, тоже коробил этот самый договор о… любви. Он, этот договор, может быть, шел поперек ее потенции (женской, конечно).
Я посмотрел ей в лицо, да так пристально посмотрел, что она, заметив мой взгляд, чуть не свернула на обочину Лицо ее, скажу я вам, дорогой читатель, стало розовым-розовым… До такой степени розовым, что я понял, что… не в договоре дело, а… в «лечении».
— Да что может помешать настоящей страсти?! Договор, что ли?! — думал я. — Договор — это чепуха! Договор — это ерунда! Договор, он против любви! Против… розовой любви… как ее лицо…
Я откинулся на кресле и понял, что «пришел в себя». А Гейл «жала на газ», набрав дикую скорость на своем «форде».
— Здесь скорость ограничена! — сказал я. — Только девяносто миль разрешено!
— Я люблю быструю езду, — ответила она.
Я замолчал, закрыл глаза и сделал вид, что засыпаю. Но вскоре я и в самом деле уснул. Сколько я проспал, не помню, но вроде как недолго. Когда я проснулся, я увидел по-прежнему розовое лицо Гейл. Я опять уставился на нее, не отводя взгляда!
— Гейл! — окликнул я ее.
— Йес, — ответила она.
— Ты, Гейл, когда-нибудь влюблялась? Вот так вот, безрассудно… мучилась, терзалась… любя? — спросил я.
