Читаем без скачивания Чисто женская логика - Виктор Пронин

— Разве что так, — неуверенно проговорил Гордюхин. — Если уж вы, Екатерина Сергеевна... — Курьер! Я могу быть курьером?! Я всю жизнь мечтала быть курьером при каком-нибудь уголовном деле.

— Еще по чашечке? — улыбнулся Гордюхин.

— Мне нужно забежать домой переодеться.

— Заметано. Смотрите, вот эта часть повестки открывается... И на полоске каждый адресат должен расписаться в получении. Некоторые попытаются увильнуть... — Не увильнут.

— Кажется, я начинаю в это верить. Куда нужно явиться, когда, к кому... Тут все указано.

— Разберутся.

— Вы им напомните, что в случае неявки их ждет принудительный привод.

— В наручниках! — безжалостно проговорила Касатонова.

— Ну, не так круто... Честно говоря, мне еще не приходилось заниматься принудительным приводом.

— Займемся!

Гордюхин чутко уловил это словечко «займемся» и понял, что ему с этой женщиной придется встречаться не один раз, но он нисколько не огорчился своему открытию, более того, что-то теплое и светлое поселилось в его душе.

Сунув повестки в сумочку, Касатонова наспех проглотила последний глоток чая и поспешила попрощаться. Она шла по залитому солнцем двору походкой частой, деловой, даже целеустремленной. Она снова была при деле, снова от нее что-то зависело и кто знает, кто знает, может быть, судьбы зависели, судьбы!

Подойдя к своей двери, Касатонова остановилась, еще не осознав, что заставило ее остановиться. Когда она попыталась сунуть ключ в замок, то под этим легким нажатием дверь подалась и открылась. Взглянув на замок, Касатонова перестала дышать — он был взломан каким-то мощным рычагом, щеколда оказалась вывернутой из замка, а сам он, сделанный из какого-то пористого металла, просто разворочен.

— Интересно, — в полном оцепенении протянула Касатонова свое привычное словечко.

Когда она, кое-как прикрыв дверь, прошла в комнату, то от неожиданности присела на стул. Ее единственная комната выглядела попросту разгромленной.

Книжный шкаф был опустошен, книги валялись тут же на полу, похоже, неизвестные что-то искали, иначе ничем нельзя было объяснить их ненависть к книжным полкам.

Бельевой шкаф тоже оказался выпотрошенным, на полу сверкала битая посуда.

Несмотря на потрясение, Касатонова не потеряла здравость мышления. Она вдруг ясно осознала, что хороший транзистор остался стоять на столе. Когда-то ей подарил эту игрушку сын, и она постоянно пользовалась приемником, поскольку он позволял слушать весь мир. Весь мир ей был не нужен, но несколько разбросанных на разных континентах станций она находила простым нажатием кнопки. А вот фотоаппарата, дешевой мыльницы, на журнальном столике не было. И снимков в фирменном пакете проявочного пункта она тоже не увидела. Касатонова еще раз для себя повторила, словно опасаясь забыть, — очень дорогой транзистор остался на месте, а очень дешевая мыльница с никому не нужными снимками исчезла.

А впрочем, почему никому не нужными?

Может быть, именно фотки с кадрами, сделанными на месте происшествия кому-то и понадобились?

В бельевом шкафу самая нижняя полка не была прибита, под ней Касатонова устроила тайник. Она подошла к шкафу, присела и приподняла полку — деньги оказались на месте.

— Уже хорошо, — пробормотала она.

Пройдя на кухню, она убедилась, что здесь точно такой же разгром, как и в комнате. И опять была приятно удивлена — дорогая хрустальная ваза стояла на холодильнике, а по полу были разбросаны осколки дешевых тарелок.

— Так, — сказала Касатонова и, присев на табуретку, закурила. Но тут же в ужасе вскочила и бросилась в комнату — ее сумка, в которой должна остаться пленка и повестки, была на месте. Как выпала из ее рук при входе, так на полу и лежала. Снимки она вынула, а о пленке попросту забыла, и кассета так и валялась на дне сумки среди ключей, мелочи, каких-то тюбиков.

Дальнейшие действия Касатоновой были замедленными, но безостановочными.

Вынув из своей сумки кассету с пленкой, она спустилась на один этаж и позвонила в такую же однокомнатную квартиру. Дверь открыла женщина в домашнем халате и с бегудяшками на голове, прикрытыми, правда, косынкой.

— Ой, Катя! Заходи! Ты слышала, что случилось в нашем подъезде? Ужас какой-то! Кофе будешь?

— Буду.

Хозяйка метнулась на кухню, а Касатонова прошла в комнату и, не теряя ни секунды, но в то же время со спокойной и неторопливой уверенностью подошла к серванту, открыла дверцу и в одну из чашек положила кассету, накрыв ее сверху еще одной чашкой.

И снова закрыла дверцу.

И прошла на кухню.

— Зоя, извини... Я совсем забыла, мне нужно сделать срочный звонок, ну, просто смертельно срочный! Извини, я попозже зайду, ладно? Не имей на меня зуб.

После этого она поднялась в свою квартиру и набрала номер участкового.

— Николай Степанович, опять Касатонова на проводе.

— Рад слышать ваш голос.

— Голос у меня не самый лучший. Я прошу вас срочно прийти ко мне. Прямо сию секунду.

— Может быть, через полчаса?

— Нет, Николай Степанович. Вы сейчас кладете трубку на аппарат, надеваете фуражку, захлопываете дверь своей конторы и быстрым шагом, переходящим в бег, двигаетесь ко мне.

— Что-нибудь случилось?

— Да, — сказала Касатонова и положила трубку.

На то, чтобы надеть фуражку, выскочить в дверь, пересечь залитый солнцем двор, подняться на пятый этаж и войти в квартиру Касатоновой, нужно было минут десять. Поскольку дверь была взломана, то Гордюхин вошел через восемь минут.

Осмотрев взломанный замок, он двумя шагами пересек прихожую и остановился на пороге в комнату. Среди разгромленной комнаты в кресле, закинув ногу на ногу, сидела Касатонова и курила сигаретку, пуская дым к потолку.

— Ни фига себе! — пробормотал потрясенный Гордюхин.

— Присаживайтесь, Николай Степанович, — Касатонова показала на второе кресло. — Будьте, как дома. Кофе? Чай?

— Водки.

Все, что происходило с Касатоновой в эти дни, происходило первый раз в ее жизни. Никогда она не бывала на месте происшествия, никогда не видела людей с простреленными головами, не присутствовала при следственных мероприятиях, как выражался Убахтин. И дверь в ее квартиру до этого дня никогда не взламывали.

Поэтому, когда по телевизору показывали подобные события, они ее как-то не задевали, оставляли спокойной, во всяком случае, она ни разу не воскликнула потрясенно: «Боже! Какой кошмар! Какой ужас!»

Этого не было.

Более того, глядя на экране криминальную хронику, она относилась к ней почти как к художественному фильму, только кадры были не столь изысканны, освещение никуда не годилось, и актеры вели себя как-то уж слишком беспомощно, можно сказать, даже бездарно. Слова произносили невнятно, некстати ухмылялись, прятали лица, натягивали на головы разные предметы собственного туалета — куртки, рубашки, майки, и выглядели задержанные бандиты жалобно, несчастно, будто попали во власть к людям злобным и жестоким.

И вдруг она сама оказалась в водовороте точно таких же событий. Ее собственная квартира, которую она вылизывала годами и добилась, наконец, такого состояния, что любую вещь могла, не глядя и не раздумывая, взять с полки, вынуть из шкафчика, с закрытыми глазами могла включить-выключить газ, воду, электричество, ее квартира, образец ухоженности и порядка, была превращена в какое-то месиво из посуды, книг, тряпок, битого стекла и милых ее сердцу безделушек, которые она десятилетиями свозила из курортов, санаториев, поездок на море, как-то даже на Кипре побывала... — Знаете, Николай Степанович, — сказала Касатонова, обводя обесчещенную свою квартиру каким-то затуманенным взглядом, — у меня такое ощущение, что жизнь кончилась.

— Ошибаетесь, Екатерина Сергеевна, — чуть жестковато сказал Гордюхин. — Ошибаетесь, — повторил он мягче, вспомнив, видимо, что разговаривает все-таки с потерпевшей. — Жизнь только начинается.

— Вот это начало?! — она еще раз обвела комнату изумленным своим взором.

— Да, — спокойно кивнул Гордюхин. — Как сказано в священном писании... Вначале был хаос. Вот вы его и получили.

— Спасибо на добром слове.

— Можете сказать, что у вас пропало?

— Предварительный осмотр показал, — голос Касатоновой неуловимо изменился, из него исчезла плаксивость, появились нотки деловые, даже суховатые, — исчез фотоаппарат и снимки, сделанные на месте преступления. И фотоаппарат, который вы пренебрежительно называли мыльницей, и снимки в фирменном пакете проявочного пункта лежали вот здесь, — и Касатонова ткнула указательным своим пальчиком в полированную поверхность журнального столика, усыпанную мелкими посверкивающими крошками, которые совсем недавно были, видимо, хрустальным стаканом.

— Это вы точно помните?

— Да.

— Не ошибаетесь?

— Вообще-то я ошибаюсь. Иногда. Но в данном случае — нет. Я совершенно уверена в том, что говорю. Аляповатый бумажный пакет размером с книгу стандартного формата лежал на столе, придавленный фотоаппаратом. Выходя из квартиры по вашему зову, я оставила дверь на балкон открытой. А чтобы пакет не сдуло сквозняком, я прижала его... мыльницей. Теперь нет ни мыльницы, ни пакета со снимками.