руку рыжеволосой, спохватился, прижал к губам. — Прости.
— За что? — девушка улыбнулась, спрятала голову у него на груди. — Это, напротив, хорошо, что ты очень большой и очень сильный. Конечно, я буду вести себя осторожно до твоего приезда, и не беспокойся, за мной присмотрят, Выборг — тихий провинциальный город, в нём даже ночью можно гулять по тёмным улицам и никого не опасаться. Правда, здесь сейчас красные, но скажу тебе по секрету, это ненадолго.
Сергей огляделся, чтобы убедиться, что их никто не подслушивает. Мужчина в френче демонстративно отвернулся.
— До Харбина три недели на перекладных, обратно столько же, к середине мая я буду здесь.
— Дурачок, лишний месяц разлуки ничего не изменит, у нас вся жизнь впереди. Будешь задерживаться, телеграфируй, как идут дела, и жди нас в Праге, до июля мы точно туда доберёмся.
— Ляна!
— Что?
— Нет, ничего, — Сергей вздохнул. — Когда ты рядом, мне хочется плакать и смеяться. Это ведь ненормально, правда?
— Это любовь, глупышка, — девушка щёлкнула его по носу. — Тут уж ничего не поделаешь, мы с тобой связаны накрепко, даже если мой пап à этого не одобряет.
И она перевела взгляд на мужчину в френче, который, поставив ногу на подножку автомобиля, нетерпеливо сжимал и разжимал кулаки.
Ульяну Мезецкую Сергей больше не увидел. Через три недели в Выборг вошёл передовой отряд генерала Левстрема, начались убийства сначала красных, а потом всех русских, дорога на Финляндию была перекрыта, финские социалисты, которых поддерживало революционное правительство России, сдали город практически без боя. Сергею понадобился месяц, чтобы через охваченную смутой Россию добраться до Выборга, чудом ему удалось узнать, что девушку, похожую на Ляну, и полковника Петра Алексеевича Мезецкого расстреляли в числе прочих перед Фридрихсгамскими воротами, а потом похоронили на Сорвальском кладбище. Командовал расстрельной командой майор Аттикайнен, он успел удрать в Эстонию вместе с другими палачами.
В Прагу Травин не поехал, и в Харбин возвращаться не стал — единственной страной, которая сражалась с белофиннами, была РСФСР.
Апрель 1928
Город Псков, Ленинградская область, РСФСР.
— Ну что скажешь? — начальник Псковского оперсектора ГПУ Вацлав Политкевич полез в ящик стола за новой пачкой папирос. Дым потихоньку уходил в открытое окно, за которым маячил часовой. Кучка окурков в чугунной пепельнице грозила перевалить через край. — Что твои агенты говорят?
— Следили, — инспектор уголовного розыска Семичев хотел было сплюнуть, но потом посмотрел на пол, и так основательно загаженный, и передумал. — Вроде есть одна зацепка.
— Давай, — Политкевич оживился, смял папиросу, — я вот чувствовал, нечисто с этим Сомовым, ой нечисто. Что он, с жиганами снюхался, деньги появились, товар какой из-за кордона нэпманам продал?
— Насчёт денег сказать не могу, — инспектор достал из папки фотографию, — мы же не будем за ним по лавкам бегать, но один интересный человек наметился. Смотри, знаешь, кто это?
— Леонтий Лакоба, — начальник оперсектора сморщился, словно лимон прожевал. — Из Абхазии по разнарядке прислали, у Рубина на таможне работает, вроде хороший специалист, Давид его хвалит.
— А чего кривишься? Можешь не пояснять, понимаю. Так вот, этот Лакоба несколько дней назад стрелял в нашего почтового начальника, — Семичев улыбнулся, — нового, который из Москвы зимой приехал.
— Да слышал я, там вроде дела сердечные, бабу не поделили. А Сомов-то что, боком каким к ним?
— Сомов к этому Лакобе заходил два раза, приносил что-то в свёртке, потом через несколько минут уходил, причём, когда самого Лакобы дома не было.
— Зачем он это делал?
— Вот давай ему этот вопрос зададим. Вроде никакого отношения к убийству на заставе он не имеет, а тут такой удобный случай, следователь дело ещё не закрыл, вдруг Сомов знает что, следствию поможет. Ситуация-то серьёзная, не просто какого рабочего пришибить хотели, а начпочтамта, вроде как и тебя касается это.
— Меня всё касается, — веско сказал Политкевич. — Ладно, доставили его, в соседней комнате сидит, я послушаю, а ты давай, коли его, только осторожно.
— Вольнонаёмный Сомов по вашему приказу доставлен, — боец ГПУ коротко кивнул, подождал, пока доставленный бочком просочится в кабинет, и вышел, закрыв за собой дверь.
— Вызывали, товарищ начальник? — Митрич нерешительно улыбнулся, уселся на самый краешек стула, стоящего посреди комнаты, аккурат под лампой без абажура.
Пять дней после того, как наблюдательный пост был почти полностью вырезан, он провёл в камере, но потом Сомова выпустили — всё, что Митрич рассказывал и показывал, так или иначе подтверждалось. Он несколько раз водил сотрудников ГПУ по тому пути, по которому якобы искал задержавшуюся патрульную группу и командира поста Миронова, ушедшего за ними, каждый раз его показания записывали, а время замеряли секундомерами. Доктор в морге слова Митрича подтвердил, время смерти со словами работника тыла совпадало, и всё равно, исповедовали Сомова регулярно, правда, последнее время всё реже. Митрич в мелочах сбивался — не может обычный человек от волнения всё вспомнить правильно, но в целом ни разу не поплыл.
— Вызывал. Вот товарищ Семичев из угро хочет с тобой познакомиться и пару вопросов задать, ты уж ответь, Дмитрий, как есть.
— Конечно, — Митрич подобрался, знакомство выходило нехорошее. — Всё как есть расскажу, мне укрывать нечего. Я и вам, и другому товарищу уже всё поведал, но повторить мне не в труд.
— Ты знаком с этим человеком? — инспектор подошёл к Сомову, встал за его спиной, а фото ткнул прямо в лицо.
Сомов отодвинулся, скрипнув ножками стула, прищурил глаза.
— Никак нет, не упомню. Но приметное лицо, видел где-то в городе, товарищ начальник, а что он сотворил-то?
— Хорошо, — Семичев убрал фото, достал другое. — А это кто?
Митрич не отвечал.
— Так знаешь или нет?
— Ладно, — Сомов вздохнул, — поймали меня, что уж тут.
Политкевич стукнул кулаком по столу.
— А ну, — даже как-то радостно сказал он, — давай расклад.
— Глашкин хахаль энто, — нехотя выдавил из себя Митрич. — Вот как есть, товарищ начальник, сволочь редкостная, Глашка-то с ним из-за денег токма жила, а со мной по любви была раньше, значитца. Но не убивал я её.
— Глашка — это Глафира Прохоровна Екимова? — уточнил Семичев.
— Она, паскудница.
— Так где она сейчас?
— Мне знать откедова? Дорожки разбежались наши давно, приносил я ей раз или два вещички, что просила, ну и всё. Этот Лакомба женихался, да и она женщина образованная теперича, а что мне делать, я перед ним голытьба, человек маленький, только, — Митрич даже со стула привстал, — видал я её третьего дня, кажись.
— Где?
— Я ж, товарищ начальник, в Усановке живу, там домишко у меня хилый, избёнка гнилая, как, значитца, законный выходной или рабочий день закончен, так я
