Читаем без скачивания Темная сторона Москвы - Мария Артемьева

В Москву прибыл он в начале ноября. Одетый просто, с суровым и неулыбчивым лицом, явился Илларион поздно вечером ко двору Ивановского монастыря. Сопровождали иеромонаха два молодых инока — Иосиф и Марк.

Иосиф, совсем юный парнишка, пугливо оглядывался, на монахов, пришедших с любопытством потаращиться на царевых чертогонителей. Лицо инока Иосифа покрывали и веснушки, и прыщи, за что и получил он немедленно кличку от насмешливых собратьев — Рябик.

Удивившись столь несолидной делегации, монахи настойчиво расспрашивали иноков и самого Иллариона, пытаясь дознаться — каким способом намерены они действовать? Чем хотят черта унять?

— Божьим словом, — спокойно отвечал Илларион. Он устал с дороги, но расспросы монахов его не смутили.

Монахи, уже имевшие дело со здешним чертом, предупредили:

— Знайте, братья, демон первым делом у вас все лампадки и свечи потушит! Есть ли у вас с собой огниво или кресало?

— Божье слово само как огонь жжет, — усмехнулся Илларион.

Но юный отрок Иосиф Рябик испуганно вскинулся: он до смерти боялся темноты. Ивановские монахи его страх приметили и тут же начали насмешки строить:

— Тю, воители! На что нам такого пугливого?

Но Илларион насмешников оборвал:

— Отведите нам келью в богадельне и всех, кого демон смущал, заберите оттуда. Чтоб никого, кроме нас, в доме не осталось.

Расспросил заодно: не было ли в богадельне бесноватых? От кликуш часто и приходит нечистая сила в дома и даже в святые обители. Оказалось: последняя здешняя кликуша умерла за три года до появления демона. А других, ей подобных, не имелось.

— Ну, ведите! — приказал Илларион.

Монахи, пожав плечами, отвели путников в опустелую богадельню и двери заперли на ночь.

Илларион первым делом вынул из заплечного узелка икону Владимирской Богоматери, установил ее в красном углу кельи; заправил маслом лампадку и зажег, и еще три свечи освященные рядом прилепил. Псалтырь, Молитвослов и Евангелие разложил на деревянной подставке, чтобы удобно было читать.

В богадельне воцарилась гулкая тишина, разве что мыши по углам шебуршались. Оконца кельи, забранные решетками, едва серели в сумерках, почти сливаясь с чернотою теней.

Трое монахов подкрепились небогатой снедью. Утолив голод, стали на молитву.

Прочли каноны Иисусу, пресвятой Богородице и ангелу-хранителю; пропели акафист, прочли спальную молитву…

Инок Иосиф Рябик уже было возрадовался: пришло ему в голову, что дьявол нынче не объявится, а может, и вовсе испугался нечистый преподобного Иллариона?!

Рябик сильно устал, и больше всего хотелось ему поскорее заснуть. Инок Марк, стоя рядом, украдкой зевал уже во весь рот, мечтая тоже прилечь и отдохнуть с дороги.

Илларион читал по памяти последнюю положенную перед сном молитву — пустынное правило…

И вдруг что-то взвизгнуло, застучало по деревянным полатям, загромыхало в пустых коридорах.

Илларион вздрогнул. Марк побелел от страха, а инок Иосиф задрожал как лист. От дрожи у него и зуб на зуб не попадал, и слова молитвы на ум не шли.

— Ты ли, монашек, прогнать меня пришел? — раздался сзади чей-то голос. — Иди же ко мне. Вот ужо расправлюсь с тобою!

Иосифу показалось, что голос, высокий и противно-скрипучий, шел прямо из стены за его спиной. Спина отрока сразу отяжелела, будто свинцом налилась, сделалась чужой.

А голосок хихикнул и снова позвал:

— Эй, монашек! Иди же ко мне! Расправлюсь с тобой.

Что-то свистнуло, ухнуло, завопило; сырым ветром мазнуло по лицам: враз и лампадка, и свечи погасли!

Перепуганный Иосиф вообразил себя уже в аду: до того горячо сделалось внутри; ребра жгли бока, словно уголья, сердце колотилось, а во рту пересохло так, что губы не разлепить! В полной темноте он услыхал: обрушилось что-то рядом с ним, и кто-то схватил его сзади за волоса. «Конец мне теперь», — подумал Рябик.

Но зазвучал из темноты твердый спокойный голос Иллариона: стойко продолжал монах читать молитвы.

Позади Иосифа резко зашипело; невидимая рука убралась, перестав терзать волоса.

Одна свеча возле иконы затеплилась сама собой — оказывается, пламя ее не потухло, а всего лишь дрогнуло на мгновение от порыва ветра. Илларион твердой рукой взял эту устоявшую свечу и зажег от нее лампадку и две другие свечки.

В мерцании пламени монахи увидели, что инок Марк валяется на полу с закаченными глазами. Из-под прикрытых век пугающе торчат белесые глазные яблоки, а голова инока сочится кровью, разбитая, видно, камнем, выброшенным из стены.

Не переставая читать молитвы, одну за другой, Илларион осмотрел голову Марка, убедился, что раны его не глубоки (камень острым краем только расцарапал кожу), и указал знаками Иосифу: надо уложить побитого на полати!

В ушах у Рябика шумело; к горлу подкатывала тошнота; мстилось — еще немного, и он скончается от ужаса. Но Илларион, не отводя глаз, смотрел на него в упор, и взгляд его был тверд, ласков и спокоен — словно рука, подающая помощь.

Иосиф обхватил лежащего в обмороке Марка за плечи и вместе с наставником, который не прекращал молитвы, взгромоздил тяжелое тело на полати.

Илларион читал до самой зари; Марк спал, оглашая богатырским храпом стены обители, а Иосиф Рябик пребывал на границе полусна-полуяви, с вытаращенными до боли глазами, опасаясь заснуть, жгучим огнем горя и одновременно в полной бесчувственности. Когда настало утро и угроза встречи с демоном миновала, он просто свалился на пол кельи, будучи уже без сил, и немедленно заснул.

Илларион лег отдыхать с криком петухов.

А на другую ночь демон, казалось, будто бы даже усилился…

Несмотря на то, что инок Марк, очнувшись от потрясения, встал со своего ложа и, верный долгу, читал молитвы вместе с Илларионом — хоть и слабым голосом, но все же вторил наставнику — на этот раз демон при чтении Святого Писания не замолкал, а продолжал вопить, бесчинствовать и разговаривать с монахами. Разговоры эти более всего удручали несчастного Рябика.

Бедный инок, хоть и выспался и наелся вдосталь, сколько позволяли церковные обычаи, чувствовал себя на грани жизни и смерти.

Особенно же обидно, что сам он на этот ужас напросился.

Накануне Илларион его спрашивал:

— Ну, что, отрок, выдержишь духовный бой?

Рябик только кивнул в ответ. Не признался Иллариону, каково ему приходилось: а вдруг наставник возьмет да и отошлет от себя? А здешний черт, по слухам, привязчивый — не ровен час, прицепится?! И добьет тогда Рябика в одиночку. С бесовскими силами такое бывает — пристанут к тому, кто послабее… Это им, нечистым духам, на доблесть.

Оказаться же с демоном наедине, без своего почитаемого и горячо любимого наставника, который Иосифу приходился почти что заместо отца — о таком ужасе Рябик и помыслить не хотел! Он предпочел остаться в обители: пускай с чертом, но зато уж и с Илларионом вместе. И будь что будет!

Стоя на молитве рядом с иеромонахом, не чуя под ногами земли, отрок едва шевелил сухими губами, повторяя: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, грядый судити живых и мертвых, помилуй нас, грешных, прости грехопадения наши, и имиже веси судьбами, сокрый нас от лица антихриста в сокровенной пустыне спасения…»

— А за голыми девками в бане подглядывал? — спросил, пришепетывая, демон прямо в ухе Иосифа, будто там себе новое гнездо свил. — Я знаю: подглядывал!

Иосиф сбился и, заглотив слюну, промолчал. Самое ужасное: Илларион с Марком ничего не услышали. Читали себе по-прежнему, без запинок, будто так и надо. Неужто нечистый разговаривает теперь только с ним, с Рябиком?!

— Ну, что ж ты сробел? Иди ко мне! Я тебя приголублю…

Пылая лицом и замирая от ужаса, Рябик почувствовал, как кто-то мягко прижался к его левому боку. Боясь отвести глаза от пламени лампадки и чистого лика Богоматери, дрожащей рукой попытался он оттолкнуть то, что навалилось на него. Пальцами нащупал… Мать честная! Голая человеческая нога! А вдоль нее — длинная коса свисает. Девка… невидимая! От такого открытия инок чуть на месте не помер.

А голая невидимая ведьма принялась беззастенчиво елозить ногой по иноческим костлявым мощам, горячо нашептывать какие-то срамные невообразимые слова в ухо…

И никто ее не чуял, кроме Иосифа!

— Изыди, — собравшись с силами, прошептал Рябик. — Оставь меня, говорю, оставь!

Пихнул невидимую рукой да угодил во что-то липкое, страшное. Кровь не кровь, какая-то жижа болотная… Под рукою захлюпало.

— Уйди, брысь от меня!!! — заорал в ужасе Рябик.

— Ой, плакса! Ну и плакса! — пропищал за его спиною голос.

Страшнее всего был он для инока Иосифа — такой явственный и такой НЕЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ… Бесовский.

Иосиф закрыл глаза и, едва удерживаясь на ногах, попытался вторить товарищам: «Господи, иже еси на небесех…» И сбился.